Цена пророчества.

Эдрик поднял голову.

— Ты говоришь, как философ.

— Я мать. Это хуже.

Оба замолчали. Свеча на столе мигнула. Где-то за окном, в том, что заменяло пейзаж, пронёсся ветер, но не тронул ни травинки, потому что травинок не было.

— Мать, — сказал Эдрик. — Мне нужно понять, что я должен сделать. Там, снаружи, Печать трещит. Демоны… то есть не демоны, а… ну, ты понимаешь. И все говорят: избранный, избранный. А я не чувствую себя избранным. Я чувствую себя уставшим.

— А ты и не должен чувствовать, — она улыбнулась. — Избранность — это не чувство. Это ноша. Её не чувствуют, пока не понесут. А когда понесёшь — уже поздно.

— И что мне нести?

— Не что. Кого. Ты несёшь всех, кто не дошёл до тебя. Отцов, дедов, прадедов. Тех, кто закапывал Хаос. Тех, кто строил Печать. Тех, кто верил, что так надо. Ты — их последняя воля. Не самая сильная. Но последняя.

Эдрик сжал лопату.

— А если я не справлюсь?

— Справишься. Но не так, как думаешь. Ты вообще никогда не справляешься так, как думаешь. Помнишь, как ты хотел стать писцом?

— Я хотел быть конюхом.

— Тем более. А стал рыцарем. Потому что однажды просто не смог пройти мимо. Вот и сейчас. Ты не сможешь пройти мимо. Ты уже не прошёл.

Она встала. Эдрик тоже. Она подошла к нему и положила руку на щеку. Рука была тёплой и сухой, как страница старой книги.

— Я не могу дать тебе совет, — сказала она. — Я могу дать тебе только одно.

— Что?

— Имя.

— У меня есть имя.

— Это не то имя. Настоящее имя человек получает за порогом. Его нельзя выговорить. Его можно только вспомнить. И когда ты его вспомнишь — тебя уже нельзя будет назвать «тот, кто не дошёл».

Эдрик закрыл глаза. И вдруг почувствовал, как где-то внутри, в самой глубине, где не бывает слов, что-то шевельнулось. Не звук. Не образ. А… ритм. Как будто сердце на миг стало больше, чем сердце.

— Я… — начал он.

— Не говори, — мать приложила палец к его губам. — Не здесь. Скажешь, когда придёт время. А оно придёт. Оно всегда приходит. Даже если ты его не ждёшь.

Она отступила. Комната начала терять чёткость. Стены побледнели, свеча потускнела, окно стало просто пятном света.

— Мы ещё увидимся? — спросил Эдрик.

— Обязательно, — мать улыбнулась в последний раз. — Ты же мой сын. Ты всегда возвращаешься. Правда, обычно — с синяками и чувством вины.

— Я не виноват.

— Вот и я говорю: с синяками.

Комната исчезла.

Эдрик снова стоял на берегу. Река из темноты всё так же текла. Погонщик всё так же стоял у столба. Философ сидел на корточках и что-то чертил палкой на земле. А человек из неба — двойник — стоял чуть поодаль и смотрел на Эдрика с интересом.

— Ну что? — спросил он. — Вспомнил?

— Нет, — соврал Эдрик.

— Врёшь, — сказал двойник. — Но это хорошо. Значит, пошёл процесс.

Эдрик вскинул лопату на плечо.

— Что дальше? — спросил он.

— Дальше — Второй Порог, — двойник кивнул на реку. — Но туда не все идут. Некоторые остаются у Первого. Им нравится, когда их прощают.

— А я?

— А ты не останешься. Ты же у нас упрямый.

Эдрик посмотрел на лопату.

— А философ?

— Философ уже прошёл, — двойник усмехнулся. — Пока ты разговаривал с мамой, он спорил с Погонщиком о том, является ли Первый Порог онтологическим событием или просто плохой дверью. Погонщик не выдержал и пропустил его без очереди.

Эдрик обернулся. Философа на берегу не было. Только палка, которой он чертил, осталась воткнутой в грязь.

— И где он?

— У Второго Порога, — Погонщик подошёл ближе. — Ждёт вас. Сказал, что, если вы не придёте через вечность, он начнёт без вас.

— Через вечность? — переспросил Эдрик.

— У Хаоса другие временные рамки, — Погонщик пожал плечами. — Для нас вечность — это как для вас обед.

Эдрик вздохнул.

— Тогда не будем заставлять его ждать. Показывай, где этот Второй Порог.

Погонщик махнул пером, и темнота реки расступилась. На этот раз проход был уже. И за ним виднелась не комната, а бесконечная лестница. Она уходила вверх и вниз одновременно, как будто у неё не было решения, куда вести.

— Второй Порог, — сказал двойник. — Порог Веры. Там тебя спросят, во что ты веришь. И не дай бог ты ответишь правду.

— А что, если я отвечу правду?

— Тогда тебя спросят ещё раз. И так далее, пока правда не кончится.

— А когда она кончится?

— Никогда, — двойник улыбнулся. — Поэтому все, кто входит туда, выходят уже не теми, кем вошли. Или не выходят.

Эдрик шагнул в проход.

Лестница встретила его тишиной. Такой тишиной, в которой слышно, как растут мысли.

Где-то наверху (или внизу) философ уже спорил с кем-то.

И, судя по звуку, опять проигрывал.

— --

Продолжение следует. Второй Порог окажется не лестницей, а зеркалом. И сэр Эдрик впервые увидит того, кем он мог бы стать, если бы однажды всё-таки прошёл мимо. А философ тем временем выяснит, что вера — это не убеждение, а сорт усталости, который не проходит даже за вечность.

Глава X. В которой сэр Эдрик поднимается (или спускается) по лестнице, у которой нет направления.

Лестница в небо, лестница в ад —

Всё зависит от того, кто по ней шагать рад.

Если не знаешь, куда идёшь,

Значит, лестница сама тебя несёт, как нож.

Первое, что понял Эдрик, — эта лестница не имела ни начала, ни конца. Она была не как архитектурное сооружение, а как мысль, которую начинаешь думать и не можешь остановиться: ступени уходили вверх, теряясь в свете, и вниз, растворяясь во тьме. Но, что странно, идти было легко. Словно лестница сама подталкивала его — не к цели, а к процессу.

— Значит, так, — пробормотал он, оглядываясь. — Второй Порог. Вера. Звучит не так страшно, как демоны, но пахнет хуже.

Пахло, кстати, ладаном. И ещё чем-то кисловатым, как от старой церковной скамьи, на которой протёрли задницей дыру за три столетия. Где-то далеко слышался голос философа — он то ли молился, то ли торговался, то ли и то, и другое одновременно.

Эдрик сделал шаг. Потом ещё. Ступени были каменные, но тёплые, как будто под ними проходила вена. Лопата за спиной молчала, но молчание её было не пустым, а настороженным, как у кота перед грозой.

Через некоторое время — а может, через его отсутствие — лестница привела его к площадке. Широкой, круглой, вымощенной плитами, на которых были выбиты символы. Не древние, не рунические, а… житейские. Якорь. Птица. Дерево. Серп. Круг, перечёркнутый молнией. И в центре — зеркало.