Тень Невского

Гордеев молчал двое суток. На третьи — заговорил. Не от страха — от злости. На Гасанова. Потому что понял: Гасанов использовал его, как использовал всех. И мент, который годами брал деньги, вдруг почувствовал себя — обманутым. Это было смешно и страшно одновременно.

Глава 10. После

В феврале Питер немного посветлел. Не небо — небо оставалось серым до мая. Посветлели улицы. В тех районах, где раньше работали курьеры Гасанова, стало тише. Не совсем тихо — совсем тихо в этом городе не бывало никогда. Но — тише.

Ворон стоял на набережной Фонтанки, смотрел на воду и курил. Телефон молчал. Замятин не звонил. Кожин — тоже. Каждый держал своё: Замятин — слово, Кожин — расстояние.

Ворон не знал, что будет дальше. Не знал, наступит ли день, когда Кожин придёт уже за ним. Не знал, остановит ли Замятина кто-то другой — другой мент, другой город, другая жизнь. Не знал, увидит ли он дочь весной.

Но знал одно: в этом городе, мокром, сером, жестоком, который он любил с болью, — в этом городе стало на одного монстра меньше. И это — не всё. Но это — начало.

Где-то на Литейном генерал Кожин закрывал папку. На обложке — два имени. Внутри — годы работы, десятки людей, сотни ночей. Он снял очки, потёр переносицу и подумал: может быть, из этого что-то выйдет. Может быть, нет. Но сегодня — одно дело закрыто. И город, который он тоже любил — по-своему, по-ментовски, — дышал чуть свободнее.

А Питер — жил. Как жил всегда — несмотря ни на что.

Глава 11. Нокаут

Февраль ударил морозом — внезапным, злым, каким бьют только в Питере: будто город вспомнил, что он северный, и решил доказать это всем, кто расслабился. Нева замёрзла за три дня. Трамваи встали. Дворники не вышли. Льдом покрылось всё — от козырьков подъездов до нервов.

Ворон сидел в гараже на Лесном — бетонная коробка, гараж №44, который числился за другом Замятина, а реально принадлежал тому, кто мог в нём спрятаться. Сейчас прятался Ворон. Не от ментов — от тишины. После января, после Гасанова и Косого, после всего — наступила тишина, и она давила сильнее, чем любой шум.

Телефон зазвонил. Кастет.

— Ворон, ты где? Палыч зовёт. Срочно.

— Куда?

— Туда же. На Мойку.

— Через сколько?

— Через час. Ворон... Он не один.

— Кто с ним?

— Не знаю. Но машина московская. Номера — серия.

Ворон положил трубку. «Московская машина. Серия.» Он не знал, что это значит, но знал, что ничего хорошего.

На Мойке, в квартире, где они договаривали в декабре, пахло табаком и напряжением. Замятин сидел в кресле — не развалился, а вжался, как будто кто-то давил ему на плечи. Кастет стоял у двери. У окна, спиной к свету, стоял незнакомец.

Молодой — лет тридцати. Худой, в сером костюме, с лицом, которое могло принадлежать банкиру, юристу или убийце. В Питере такие лица не редкость — часто всё три одновременно.

— Знакомься, — сказал Замятин. — Это Кирилл. Кирилл — от Арсена.