КОНСТАНТИНОПОЛЬ

— Ты уже половине России что-то собираешься отправлять.

— Значит, придётся много писать.

— А свою фамилию вспомнил?

— Нет.

— Странный ты.

Евгений пожал плечами.

Он и сам это знал.

Память о себе не возвращалась, зато вокруг него постепенно собирались чужие имена.

Семён Лапшин.

Дарья.

Машенька.

Теперь ещё Николай и неизвестная женщина из Тульской губернии.

Иногда казалось, что он несёт маленькое кладбище внутри головы.

И боялся потерять хотя бы одну могилу.

***

В начале 1918 года часть пленных перевели снова.

Дорога длилась долго.

Евгений перестал считать дни.

Менялись пейзажи.

Язык вокруг звучал всё чаще незнакомый и всё реже русский.

Иногда в поселениях появлялись вывески, которые он не мог прочесть.

Люди смотрели на колонну кто с любопытством, кто с безразличием.

Один мальчик бросил пленным яблоко.

Надзиратель хотел отогнать его.

Мальчик убежал, смеясь.

Яблоко упало между двумя пленными.

Никто не успел схватить.

Оно катилось рядом с колонной несколько шагов.

Евгений смотрел на него.

Красное.

Чистое.

Почти нелепое среди грязи.

Потом колесо телеги раздавило его.

Запах свежего яблока ещё долго шёл за ними.

И почему-то вызвал у Евгения образ Юлии.

Она сидит за столом.

Режет яблоко маленьким ножом.

Говорит:

— Если мы когда-нибудь заведём сад, ты будешь за ним ухаживать.

— Почему я?

— Потому что ты из степи. Значит, умеешь обращаться с землёй.

— Железная логика.

— У меня другой нет.

Образ исчез.

Евгений остановился.

Конвоир толкнул его в спину.

— Идти!

Он пошёл.

Но весь день внутри повторялось:

Если мы когда-нибудь заведём сад…

«Мы».

Значит, Юлия была не просто знакомой.

Он почти знал это.

Почти.

***

Перед госпиталем их заставили раздеться.

Одежду складывали в одну кучу для обработки. То, что было совсем рваным, бросали отдельно.

Евгений снял шинель.

Она давно уже не была его настоящей формой: чужая, перешитая, без погон, с пятнами, которые не отстирывались. И всё же он держал её дольше, чем требовалось.

На внутренней стороне осталась пуговица старого образца.

Ничего особенного.

Просто металл.

Но пальцы не отпускали.

Надзиратель указал на кучу.

— Давай.

Евгений положил шинель.

Потом снял рубаху.

Сапоги.

Ремень.

Всё исчезало в общей куче.

Ему вдруг стало невыносимо.

На поле боя у него забрали оружие.

Потом документы.

Потом чин перестал существовать без доказательств.

Теперь исчезало последнее, что хотя бы отдалённо связывало тело с прежним человеком.

Он наклонился и незаметно оторвал пуговицу.

Сжал в ладони.

Это была кража у собственной шинели.

Смешно.

Но отдать её он не смог.

После бани выдали грубую серую одежду.

Евгений оделся.

Посмотрел на себя в мутное зеркало.

Коротко остриженные волосы.

Осунувшееся лицо.

Серая рубаха без знаков.

Он не узнавал человека напротив.

И всё-таки спросил мысленно:

«Ты кто?»

Отражение, разумеется, не ответило.

Вечером он спрятал пуговицу под тюфяк.

Не потому, что был уверен: она его.

Потому что человеку без прошлого иногда достаточно одной ненужной вещи, чтобы поверить, что до сегодняшнего дня он всё-таки существовал.

Ночью он ещё раз проверил, на месте ли пуговица.

Была.

Евгений усмехнулся собственной осторожности.

Когда-то он, вероятно, хранил письма, документы, фотографии. Теперь всё его имущество помещалось в сжатом кулаке.

И всё равно он впервые за долгое время заснул спокойнее.

Через несколько недель пуговица потеряется.

Евгений будет искать её под койкой, в щелях пола, в своей одежде.

Не найдёт.

И неожиданно перенесёт потерю легче, чем ожидал.

К тому времени он начнёт понимать: доказательства прошлого могут исчезнуть все до одного.

Если внутри ничего не останется — не спасёт ни одна пуговица.

А если останется — возможно, однажды не понадобятся и доказательства.

Военный госпиталь оказался старым каменным зданием на окраине большого города.

Евгений не знал названия.

Позже узнает, что путь постепенно ведёт его к Константинополю.

Пока город был просто ещё одним чужим местом.

В госпитале не хватало рук.

Поэтому пленных, способных стоять, использовали для работы.

Евгению выдали серую рубаху, штаны, деревянные башмаки и ведро.

Человек, заведовавший хозяйственной частью, показал на коридор.

— Мыть.

Евгений понял.

Посмотрел на ведро.

Потом на тряпку.

— Я…

Хотел сказать: «офицер».

Не сказал.

Какой офицер?

Без полка.

Без чина.

Без бумаги.

Мужчина повысил голос:

— Мыть!

Евгений опустился на колени.

Пол был липким от засохшей крови и грязной воды.

Первый раз тряпку он держал неправильно.

Слишком осторожно.

Рядом работал пожилой санитар, местный, который засмеялся и выхватил её.

Показал движение.

— Вот.

Евгений повторил.

Санитар покачал головой.

Сказал что-то длинное.

По тону Евгений понял: руки у него для другой работы.

Это почему-то унизило сильнее приказа.

Он начал тереть пол яростно.

Через час ладони покрылись волдырями.

Через два один лопнул.

Кровь смешалась с водой.

Евгений посмотрел.

И продолжил.

Первые дни в госпитале он почти не разговаривал.

В госпитале унижение имело другой вид.

Здесь его почти не били.

Просто не замечали.

Он мог пройти мимо людей десять раз с ведром, и никто не смотрел в лицо. Для врачей он был парой рук. Для надзирателей — русским пленным. Для больных — человеком, который принесёт воду или уберёт грязь.

Однажды молодой офицер, лежавший после операции, уронил кружку.

Евгений нагнулся поднять.

Тот сказал что-то резкое, не глядя на него, и толкнул кружку ногой дальше.

Евгений выпрямился.

Внутри всё сжалось.

Когда-то, возможно, этот человек вставал бы при его появлении или хотя бы обращался как к равному.

Теперь Евгений поднял кружку, вымыл и поставил на стол.

Офицер даже не поблагодарил.

Вечером Евгений долго думал, почему это задело сильнее удара.

Потом понял.

Побои признавали в нём врага.

Безразличие не признавало вообще никого.

На следующий день тот же офицер попросил воды.

Евгений принёс.

Не из покорности.

Просто человек хотел пить.

И это снова оказалось важнее того, кем они оба были вчера.

Русскую речь слышал редко. Большинство больных и служащих говорили на других языках. Евгений различал интонации быстрее слов: раздражение, просьбу, страх, благодарность.

Ему дали угол в помещении для подсобных работников. Там стояло шесть коек, но людей обычно было восемь. Кто-то спал на полу.

Вставали затемно.

Сначала вода.

Потом коридоры.

Потом прачечная.

Потом снова вода.

Он научился выжимать тряпку так, чтобы не рвать кожу на ладонях. Научился носить два ведра сразу. Научился отличать запах свежей крови от старой и понял, что второй хуже.

Однажды ему велели вынести тело умершего.

Вместе с другим санитаром Евгений переложил мужчину на носилки.

Простыня сползла с лица.

Второй санитар дёрнул ткань обратно небрежно.

Евгений поправил.

Закрыл умершему глаза.

Выровнял руки вдоль тела.

Санитар что-то спросил.

Евгений не понял.

Тот повторил жестами: зачем?

Евгений ответил по-русски, хотя собеседник всё равно не понимал:

— Потому что он человек.

Сказал и сам удивился.

Фраза звучала знакомо.

Возможно, когда-то он уже произносил её.

Или кто-то произносил ему.

В дверях стоял русский врач.

Евгений этого не заметил.

Врач ничего не сказал.

Только проводил носилки взглядом.

Это была первая минута, когда он обратил внимание на странного санитара.

***

Вечером ему велели вынести простыни из перевязочной.

Они были тяжёлыми от воды и крови.

Евгений нёс таз по коридору, когда из палаты донёсся крик.

Потом второй.

Дверь распахнулась.

Молодой санитар выскочил наружу.

За ним врач крикнул по-русски:

— Держать его надо, не смотреть!

Евгений остановился.

Русский язык прозвучал почти как удар колокола.

В палате на кровати метался раненый. Один мужчина пытался удержать плечи, другой — ноги. Повязка на бедре пропиталась кровью.

Врач оглянулся.

Увидел Евгения с тазом.

— Ты русский?

— Да.

— Таз брось. Иди сюда.

Евгений поставил простыни.

— Держи плечи.

Он подошёл.

Раненый был турок.

Молодой.

Почти мальчишка.

Евгений вспомнил телегу в первый день плена.

«Он же турок».

«Раненый».

Он прижал больного к кровати.

Тот кричал.

Пытался вырваться.

Врач работал быстро.

— Сильнее держи!

Евгений усилил хватку.

Раненый ударил его локтем в лицо.

Из носа пошла кровь.

— Ничего, — сказал врач. — Не отпускай.

— Не отпущу.

Через несколько минут всё закончилось.

Больной обмяк.

Врач выпрямился.

Впервые внимательно посмотрел на Евгения.

— Нос цел?

— Думаю.

— Думать потом. Сядь.

— Мне простыни…

— Простыни подождут.

Евгений сел на табурет.

Врач промыл ему лицо.

— Имя?

— Евгений.

— Фамилия?

— Не помню.

Рука врача остановилась.

— Что значит — не помнишь?

— Именно это.

— Контузия?

— Да.

— Когда?

— Не знаю точно. В конце шестнадцатого.

— Где?

— Не помню.

— Часть?

— Не помню.

Врач смотрел уже иначе.

Не как на санитара.

— Ты солдат?

Евгений ответил привычно:

— Был офицером.

— Чин?

Он покачал головой.

— И откуда знаешь, что офицер?

— Не знаю.

Врач усмехнулся.

— Удобная беседа.

— Мне тоже надоела.

Врач неожиданно улыбнулся.

— Образование есть?

— Наверное.

— Читать по-русски можешь?

— Да.

— По-французски?

Евгений задумался.

— Не знаю.

— Проверим.

Врач отошёл к столу, взял книжку, открыл наугад и протянул.

Текст был французский.

Евгений посмотрел.

Первые секунды буквы казались обычными.

Потом смысл сложился сам.

Он прочитал предложение.

Перевёл.

Врач медленно сел напротив.

— А по-немецки?

— Не знаю.

— Это уже начинает нравиться.

Он нашёл другой лист.

Евгений прочитал несколько слов, но дальше запнулся.

— Немного.

Врач постучал пальцем по столу.

— Санитар, значит.

Евгений промолчал.

— Кто тебя сюда определил?

— Не знаю имени.

— Прекрасно.

Врач снова посмотрел на него.

— Встань.

Евгений поднялся.

— Смирно.

Тело подчинилось раньше разума.

Пятки сошлись.

Спина выпрямилась.

Подбородок занял привычное положение.

Врач не улыбался.

— Вольно.

Евгений остался стоять.

— Кто ты?

— Евгений.

— Это имя.

Врач сделал паузу.

— Я спросил: кто ты?

Евгений смотрел на него.

Внутри возникло раздражение.

Потом страх.

Потом знакомая пустота.

— Не знаю.

Врач кивнул.

— Вот теперь верю.

— Чему?

— Что ты не притворяешься.

***

На следующий день Евгения снова поставили мыть пол.

Это почему-то разозлило.

Он ожидал, что разговор с русским врачом что-то изменит.

Ничего не изменилось.

Ведро было тем же.

Тряпка — той же.

Кровь на полу тоже не интересовалась его прошлым.

Евгений работал молча.

В полдень прошёл вчерашний врач.

Не остановился.

Только бросил:

— После работы зайдёшь ко мне.

— Зачем?

Врач обернулся.

— Хочу понять, почему человек, который не умеет нормально выжимать тряпку, стоит по команде лучше половины моих бывших ротных.

Евгений впервые за долгое время почувствовал не надежду.

Надежда была слишком опасной.

Любопытство.

К самому себе.

***

Вечером он вошёл в маленькую комнату при перевязочной.

Врач сидел за столом.

Перед ним лежали несколько книг.

Русская.

Французская.

Старый военный справочник.

И лист бумаги.

— Садись.

Евгений сел.

— Начнём с простого.

— С фамилии?

— Нет. Если бы ты её знал, мне было бы скучно.

Врач придвинул лист.

— Напиши своё имя.

Евгений взял перо.

Рука замерла.

Потом сама вывела:

«Евгений».

Почерк был быстрый, уверенный, совсем не похожий на руку человека, который месяцами таскал ведра и мешки.

Врач посмотрел.

— Хороший почерк.

— Было бы странно забыть буквы.

— Не всегда.

— Что дальше?

— Фамилия.

Евгений сжал перо.

На бумаге появилась буква.

«К».

Он замер.

Врач наклонился.

— Продолжай.

Евгений попытался.

Перо дрогнуло.

Кап…

В голове вспыхнуло лицо Юлии.

Церковь.

Белая фата.

Её губы:

«Евгений Николаевич Кап…»

Боль ударила так резко, что перо выпало.

Евгений схватился за висок.

— Что?

— Не знаю.

— Что видел?

— Женщину.

— Имя?

Он закрыл глаза.

— Юлия.

— Кто она?

— Не знаю.

— Жена?

Евгений тяжело дышал.

— Может быть.

Врач посмотрел на бумагу.

Там стояла одна буква.

К.

— А это?

Евгений открыл глаза.

— Не знаю.

— Но написал сам.

— Да.

— Значит, где-то знаешь.

Врач не торопил.

Через минуту забрал лист и аккуратно положил в ящик.

— На сегодня хватит.

Евгений поднялся.

У двери остановился.

— Доктор.

— Да?

— Вы сможете вернуть память?

Врач долго не отвечал.

— Не знаю.

Евгений усмехнулся.

— Наконец-то нормальный ответ.

Врач тоже улыбнулся.

— Но попробовать можно.

Евгений вышел в коридор.

Там пахло карболкой, потом и кровью.

В конце прохода стояло его ведро.

Завтра утром он снова будет мыть полы.

Снова носить воду.

Снова выполнять приказы людей, которые считают его безымянным пленным.

Ничего внешне не изменилось.

И всё же в маленьком ящике русского врача лежал лист бумаги.

На нём было написано:

Евгений.

И ниже — одна буква.

К.

Первая буква фамилии.

Первая трещина в стене.

За ней всё ещё скрывались дом, степь, Петербург, военная форма, бабушка и Юлия.

Но стена больше не была целой.