Город, где тонет солнце

Стало тихо. Только пёс перестал рычать и завилял обрубком хвоста.

Марк прошёл в темноту, туда, куда отлетел мой телефон, нагнулся, поднял. Экран треснул паутинкой, от угла. Он повертел его в руках, хмыкнул.

— Жить будет, — сказал он и протянул мне. — В отличие от их совести.

Я взяла телефон непослушными пальцами. Сквозь трещину на заставке всё ещё был виден папа — старое фото, единственное, где он смеётся, в боцманской куртке, на фоне какого-то причала. Я держала это фото на экране весь год. Трещина прошла прямо через причал, не задев лица, и я зачем-то сказала об этом вслух, глупо, сквозь подступающие слёзы:

— Лицо целое. Трещина мимо лица прошла.

Марк посмотрел на экран, потом на меня. Долго. И не сказал ничего вроде «успокойся» или «это же просто телефон». Он понял. Я видела, что понял.

Марк подошёл. Присел передо мной на корточки — так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Вблизи я наконец разглядела его как следует: серые глаза, действительно как залив перед штормом, шрам через бровь, упрямая складка у рта. От него пахло бензином, холодом и почему-то морем.

— Цела? — спросил он.

Я кивнула. Хотя «цела» было не то слово. Внутри всё тряслось.

— Камера цела? — уточнил он, кивнув на «Зенит», который я всё ещё стискивала.

И вот тут — глупо, я знаю, — у меня брызнули слёзы. Не от страха, не от того, что меня чуть не побили. А от того, что он спросил про камеру. Что он понял — не глядя, не зная ничего, — что эта железная коробка важнее любого синяка. Я закивала и заплакала, размазывая слёзы тыльной стороной ладони, злясь на себя за эти слёзы, и никак не могла остановиться.

Марк не стал меня утешать. Не обнял, не сказал «ну-ну, всё хорошо». Он просто сидел рядом на корточках, молча, и ждал, пока я выплачусь, — и почему-то именно это было правильно. Пёс подобрался ближе и ткнулся мокрым носом мне в руку.

— Его Боцманом зовут, — сказала я сквозь слёзы первое, что пришло в голову, лишь бы не молчать. — Можно? Я его так буду звать. Боцман.

Марк посмотрел на меня странно.