Татарская жена

Ждала.

Ждала — когда он вернётся. Когда снова станет мужем. Когда снова сможет быть со мной.

Три года — большой срок. Но мы вернули всё. Каждый год после того был — подарок. Бонус. То, чего могло не быть.

Мы не тратили время на ссоры. Не разменивались на обиды. Каждый день — как последний. Каждая ночь — как первая.

Это и есть настоящая страсть. Не когда молодые тела сплетаются по привычке. А когда старые тела находят друг друга заново. После всего. Несмотря на всё».

Я читала это и плакала.

Потому что поняла: вот она — татарская страсть. Не про молодость. Не про красоту. Не про «пока горячо».

Про — всегда.

Про — несмотря ни на что.

Про — сквозь годы и беды.

Бабушка Миляуша рассказывала о своём возвращении в Казань. О том, как сложно было — после десяти лет с Николаем — вспомнить, каково это — быть с мужчиной, который чувствует.

«Через пять лет после возвращения я встретила Ахмета. Вдовец, пятьдесят лет, двое взрослых детей.

Мы поженились через год. Я думала — в моём возрасте, с моей историей — какая страсть? Компания, тепло, забота — вот и всё.

Ошиблась.

Ахмет был... — как это сказать? — ...внимательный. К моему телу. К моим желаниям. К моим страхам.

Первая ночь — я дрожала. Как девочка. Стыдилась своего тела — немолодого, рожавшего, со следами жизни.

Он заметил.

— Чего боишься?

— Что тебе... не понравится. Я не та, что в молодости.

Он рассмеялся. Не обидно — тепло.

— Глупая. Я женился не на молодости. Я женился на тебе. На твоих глазах, руках, душе. Тело — оболочка. Красивая оболочка, — добавил он, целуя меня в плечо.

Я расплакалась. Впервые за много лет — от счастья.

Потом — было хорошо. Очень хорошо. Даже лучше, чем в молодости.

Потому что не торопились. Потому что ценили. Потому что знали — второго шанса может не быть.

Ахмет умер через десять лет. Сердце. Я осталась вдовой снова.

Но те десять лет — стоили всего. Всей боли, всех потерь, всего пути.

Потому что я узнала: настоящая страсть не угасает с возрастом. Она становится глубже. Как река — молодая река бурная, шумная. Старая река — тихая, полноводная. Но в ней — больше силы».

После рождения дочери я боялась.

Боялась, что Рустам разлюбит моё изменившееся тело. Что растяжки, лишние килограммы, грудь, которая теперь — для ребёнка — оттолкнут его.

Сорок дней прошли. Дочка спала в своей кроватке. Я стояла перед зеркалом — голая, беспощадно честная с собой.

Другое тело. Не хуже, не лучше — другое. То, которое выносило и родило человека.

Рустам вошёл. Встал за спиной. Посмотрел на моё отражение.

— Красивая, — сказал.

— Врёшь.

— Нет.

Он обнял меня сзади. Руки — на животе, там, где следы беременности.

— Это — история, — сказал он. — Наша история. Наша дочь. Наша жизнь. Как это может быть некрасивым?

— Но я... не такая, как раньше.

— Ты лучше. Ты — мать моего ребёнка. Ты — сильнее, глубже, женственнее. Я смотрю на тебя и вижу — всё. Всю твою жизнь. Все твои победы. Все твои шрамы.

— И это красиво?

— Это прекрасно.

Мы любили друг друга в ту ночь — впервые после родов. Осторожно, медленно, с перерывами (дочка просыпалась дважды).

Но — любили.

И было — хорошо. Иначе, чем раньше. Глубже.

Потому что теперь нас — трое. Потому что между нами — не только страсть, но и новая жизнь.

Есть татарская поговорка о близости супругов:

«Ике йөрәк бер тибә»

Два сердца бьются в одном ритме.

Не синхронно — это механика. В одном ритме — это музыка.

Когда два человека живут вместе долго — по-настоящему вместе, не просто рядом — их сердца начинают биться в одном ритме. Их дыхание совпадает. Их тела знают друг друга без слов.

Это не магия. Это практика.

Годы внимания. Годы настройки. Годы слушания друг друга — не ушами, телами.

Татарская страсть — это не вспышка. Это — огонь, который поддерживают.

Каждый день — немного дров.

Каждую ночь — немного дыхания.

Каждый год — немного терпения.

И огонь горит. Тихо. Ровно. Вечно.

Я смотрю на свою дочь — маленькую Зайтуну — и думаю: однажды я расскажу ей всё это. Как бабушка рассказала мне. Как прабабушка рассказала бабушке.

Расскажу о страсти, которая не кричит. О близости, которая не показуха. О любви, которая — в теле, не только в словах.

Расскажу о мужчине, который умеет ждать. О женщине, которая умеет открываться. О двоих, которые становятся одним.

Расскажу — и ниточка продолжится.

От прабабушки — к бабушке. От бабушки — к маме. От мамы — ко мне. От меня — к ней.

Дальше.

Глубже.

В вечность.

✧ Мудрость о страсти ✧ ❖ Огонь, который горит тихо ❖

Молодой огонь — яркий, громкий, жадный.

Сжигает всё вокруг. Гаснет быстро.

Старый огонь — тихий, ровный, глубокий.

Греет, не обжигая. Горит вечно.

Молодая страсть — как молодой огонь. Красиво, ярко, недолго.

Зрелая страсть — как угли в печи. Снаружи еле тлеют. Внутри — жар, от которого плавится железо.

Не гонись за молодым огнём.

Учись поддерживать старый.

В нём — настоящее тепло.

В нём — настоящая сила.

В нём — настоящая любовь.

Эта глава — для тебя, читательница.

Если ты молода — не спеши. Страсть никуда не денется. Она станет только глубже с годами — если выберешь правильного человека.

Если ты в середине пути — не сдавайся. Огонь можно разжечь заново. Нужно только — захотеть. Обоим.

Если ты мудра годами — знай: твоя страсть — не позади. Она — сейчас. В каждом прикосновении, в каждом взгляде, в каждой ночи рядом с тем, кого выбрала.

Татарская страсть — не про возраст.

Про глубину.

Про выбор.

Про — навсегда.

Муж и жена — одно тело, одна душа.

Два сердца бьются в одном ритме.

Огонь, который горит тихо — горит вечно.

✦ ✦ ✦

✧ Глава особая ✧ ❈ Бархатная сила ❈

«Нежность — не слабость. Нежность — оружие, которое побеждает без боя»

Моя бабушка никогда не повышала голос.

За всю жизнь — ни разу. Ни на детей, ни на мужа, ни на соседку, которая однажды назвала её «деревенщиной». Ни разу.

И при этом — её слушались все.

Дед — здоровый мужик, кузнец, руки как лопаты — при ней становился мягким, послушным, как тесто под умелыми руками. Дети замолкали от одного её взгляда. Соседки, которые только что судачили во дворе, при её появлении переходили на шёпот.

Как она это делала?

Долго не понимала. Думала — магия какая-то, особый дар. Потом — поняла.

Нежность.

Та самая сила, о которой не пишут в книгах про успех. Которую не преподают на тренингах. Которую нельзя купить или украсть.

Только — вырастить. В себе. Годами.

Татарские женщины знали секрет, который современный мир забыл.

Мягкое побеждает твёрдое.

Не в битве — в жизни. Не в споре — в любви. Не криком — молчанием.

Вода точит камень. Шёлк крепче стали на разрыв. Мёд привлекает больше, чем уксус.

Это не слабость. Это — другой вид силы. Тот, который не ломает — гнёт. Не разрушает — меняет изнутри.

Бабушка называла это «бархатная сила».

Снаружи — мягкость, тепло, нежность. Внутри — железный стержень, который не согнуть.

Как перчатка — бархатная снаружи, внутри — рука, которая держит.

В тетради Зайтуны была запись о том, как она усмирила свекровь. Да, ту самую свекровь, которую все в деревне боялись. Которая сжила со свету первую жену Закира — по слухам. Которая смотрела на юную Зайтуну как на насекомое.

«Свекровь — Разия-апа — жила с нами первые пять лет.

Она ненавидела меня. Не скрывала. Каждый день — уколы, насмешки, придирки. Суп пересолен. Пол плохо вымыт. Дети неправильно воспитаны.

Я могла бы воевать. Огрызаться. Жаловаться Закиру.

Не стала.

Каждое утро — первая чашка чая ей. Горячая, крепкая, как она любит. С кусочком сахара на блюдце.

— Доброе утро, Разия-апа. Как спалось?

Она фыркала. Не отвечала. Но чай — пила.

Каждый обед — лучший кусок ей. Мясо без жил, мягкое. Она плохо жевала — зубы.

— Кушайте, Разия-апа. Вам силы нужны.

Она молчала. Но ела.

Каждый вечер — я расчёсывала ей волосы. Длинные, седые, тонкие. Она сидела неподвижно, я стояла сзади с гребнем.

— У вас красивые волосы, Разия-апа. В молодости, наверное, коса до пояса была?

— До колен, — буркнула она однажды. — Закир-отец из-за косы на мне женился.

Первые слова за полгода. Не злые — просто слова.

Я продолжала расчёсывать. Молча. Терпеливо.

Через год она сказала:

— Ты — хорошая жена моему сыну.

Я чуть гребень не выронила. Но виду не подала.

— Спасибо, Разия-апа.

— Я была неправа, — продолжила она. Голос скрипучий, слова — как камни изо рта. — Думала — молодая, глупая, избалует его. А ты — нет. Ты — правильная.

Я молчала. Ждала.

— Первая жена... — она замялась, — ...я её не любила. Слабая была. Плакала много. Жаловалась. Ты — не такая. Ты — сильная. Как я в молодости.

Это была высшая похвала. От Разии-апы. Женщины, которая никого в жизни не хвалила.

— Я училась у вас, — сказала я. — Смотрела, как вы держитесь. Как молчите, когда хочется кричать. Как делаете своё дело, не жалуясь.

Она посмотрела на меня. Впервые — по-настоящему посмотрела. Не сквозь — в глаза.

— Умная девочка, — сказала. — Сын правильно выбрал.

После того разговора — всё изменилось. Не сразу, постепенно. Но изменилось.

Она перестала придираться. Начала помогать — с детьми, с хозяйством. Делилась рецептами, которые держала в секрете годами.

Перед смертью — через три года — она взяла мою руку и сказала:

— Ты — лучшая невестка, которую я могла пожелать сыну. Прости, что не сразу поняла.

Я плакала на её похоронах. Искренне. Потому что за эти годы — полюбила её. Не за доброту — за силу. За несгибаемость. За то, что научила меня — нежность побеждает.

Не криком я её победила. Не скандалами. Не жалобами мужу.

Чашкой чая каждое утро.

Мягким куском мяса каждый обед.

Расчёсыванием волос каждый вечер.

Нежностью. Терпением. Любовью, которую сначала изображала, а потом — почувствовала по-настоящему.

Вот она — бархатная сила».

Мама рассказывала о своих девяностых — о том, как держала семью, когда всё рушилось.

— Я никогда не плакала при детях, — говорила она. — Никогда не жаловалась. Они видели меня — спокойной, уверенной, сильной.

— Но ты же была в отчаянии?

— Была. Каждый день. Каждую ночь.

— Как скрывала?

Мама улыбнулась.

— А я не скрывала. Я — превращала.

— Как это?

— Отчаяние — это энергия. Сильная, разрушительная. Если дать ей волю — она сожжёт тебя изнутри. Но если направить в другое русло...

— В какое?

— В заботу. В работу. В нежность к тем, кого любишь.

Она помолчала.

— Когда мне было совсем плохо — я шла к детям. Обнимала. Гладила по головам. Пела колыбельные — хотя им уже было десять и пятнадцать.

— Помогало?

— Мне — да. И им тоже. Они чувствовали — мама рядом, мама любит, всё будет хорошо. Даже если папа пьёт. Даже если денег нет. Мама — здесь.

— Это и есть бархатная сила?

— Это и есть. Не показывать слабость — но и не притворяться железной. Быть мягкой снаружи. Держать внутри.

Женская загадка — вещь, о которой много говорят и мало понимают.

Современные девушки думают — это про недоступность. Не отвечать на сообщения, не соглашаться на первое свидание, играть в игры.

Нет.

Татарские женщины знали — загадка в другом.

Загадка — это глубина, которую нельзя измерить.

Это колодец, в который смотришь — и не видишь дна. Хочется смотреть ещё. Хочется узнать, что там, внизу.

Прабабушка Зайтуна была загадкой для Закира всю жизнь. Пятьдесят три года вместе — и он каждый день узнавал её заново.

Как?

Потому что она не раскрывалась сразу. Не вываливала всё при первой встрече. Не обнажала душу на втором свидании.

Она открывалась по слоям. Как капуста — лист за листом. Как луковица — кольцо за кольцом.

Сначала — хозяйка. Та, что встаёт до рассвета и кормит.

Потом — мать. Та, что качает и поёт.

Потом — собеседница. Та, что слушает и понимает.

Потом — любовница. Та, что отдаёт и принимает.

Потом — друг. Та, что рядом, когда плохо.

Потом — мудрец. Та, что видит дальше других.

И под каждым слоем — ещё слои. Бесконечно.

Закир умер, так и не дойдя до сердцевины. Может, её и нет — сердцевины. Может, в этом и есть загадка.

В тетради Миляуши была запись о женственности. Той, которую она потеряла в русской семье и нашла снова в Казани.

«Десять лет с Николаем я была... никакой.

Не мужчиной, не женщиной — функцией. Жена-функция. Мать-функция.

Готовила — потому что надо. Убирала — потому что надо. Спала с мужем — потому что надо.

Где-то потерялась я сама. Та девочка, которая любила наряжаться. Которая часами расчёсывала волосы. Которая смотрелась в зеркало и видела — красоту.

У Николая не было зеркал. В их доме — ни одного большого зеркала. Маленькое в ванной — для бритья. И всё.

— Зачем тебе зеркало? — спрашивал он, когда я заикнулась. — Это нарциссизм.

Нарциссизм. Смотреть на себя — нарциссизм.

Я перестала смотреть. Перестала видеть себя. Перестала быть.

Когда вернулась в Казань — первое, что сделала мама: поставила меня перед большим зеркалом в прихожей.

— Смотри.

Я смотрела. Чужая женщина. Постаревшая, погасшая, серая. Кто это? Неужели — я?

— Это не ты, — сказала мама, как будто прочитала мысли. — Это оболочка. Ты — внутри. Заснула. Сейчас разбудим.

Три месяца она возвращала меня к жизни.

Платья — не серые, цветные. "Ты — не похороны, ты — праздник".

Украшения — серьги, браслеты, кольца. "Женщина без украшений — как дом без окон".

Уход за собой — кремы, маски, масла. "Тело — храм. Храм должен сиять".

Постепенно — по чуть-чуть — я возвращалась. Смотрела в зеркало и видела — себя. Ту девочку, которая когда-то была. Постаревшую, но живую.

Ахмет — мой второй муж — говорил потом:

— Я влюбился в твои глаза. В них — огонь. Редкий, настоящий. Его не подделаешь.

Огонь. Тот, который погас у Николая. Тот, который мама разожгла снова.

Женственность — это не про косметику и платья. Это про огонь внутри. Про знание своей ценности. Про любовь к себе — не нарциссизм, а заботу.

Женщина, которая любит себя — светится. Мужчины это видят. Чувствуют. Тянутся.

Женщина, которая себя забыла — гаснет. Становится функцией. Удобной, правильной, мёртвой.

Я была мёртвой десять лет.

Потом — воскресла.

И знаешь что? Второй раз жить — слаще первого. Потому что ценишь».

Нежность начинается с себя.

Это урок, который я выучила поздно. Слишком поздно — в двадцать восемь лет, после трёх лет с Димой, который не видел меня. Который смотрел — и не видел.

С ним я была функцией. Девушка-функция. Та, которая рядом. Та, которая ждёт. Та, которая удобна.

Я забыла, как это — наряжаться для себя. Смотреть в зеркало с удовольствием. Любоваться собственным отражением без стыда.

Дима говорил:

— Зачем тебе это платье? Дома же сидим.

— Зачем краситься? В магазин идём, не на бал.

— Зачем духи? Я и так знаю, как ты пахнешь.

Зачем, зачем, зачем.

И я перестала. Зачем, действительно?

Мама увидела сразу — когда я приехала на похороны.

— Что с тобой? — спросила на второй день.

— В смысле?

— Ты погасла. Глаза пустые. Как у Миляуши, когда она вернулась от Николая.

Я молчала. Не знала, что ответить.

— Он тебя гасит, — сказала мама. — Твой Дима. Не специально, наверное. Просто — не видит. А женщина без взгляда — как цветок без солнца. Вянет.

Месяц в Казани стал моим возрождением.

Мама делала со мной то же, что её мама делала с Миляушей.

Платья. Мы ходили по магазинам — маленьким, татарским, где продают ткани и шьют на заказ. Мама выбирала цвета — не серый, не чёрный, не «практичный».

— Бирюзовый, — говорила она. — Под твои глаза.

— Мама, мне двадцать восемь, не восемнадцать.

— И что? В двадцать восемь нельзя быть красивой?

Мы шили платья. Три штуки — бирюзовое, терракотовое, изумрудное. С вышивкой, с национальным орнаментом. Красивые. Женственные.

Украшения. Мама достала бабушкину шкатулку — ту, которую я никогда не видела.

— Это твоё, — сказала. — По наследству.

Серёжки — серебро с бирюзой. Браслет — тонкий, с монетками. Кольцо — простое, с узором.

— Мама, я не могу это взять.

— Можешь и возьмёшь. Это для тебя хранилось. Бабушка так хотела.

Уход. Каждый вечер мама делала мне маски — из мёда, из трав, из того, что росло в огороде.

— В наше время косметики не было, — говорила она, размешивая что-то в миске. — А женщины были красивые. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что ухаживали за собой. Не для мужчин — для себя. Потому что знали — женское тело священно. Его нужно беречь, кормить, любить.

Она накладывала маску на моё лицо. Пахло мёдом и ромашкой.

— Закрой глаза. Отдохни. Двадцать минут тишины — только для тебя.

Двадцать минут тишины. Когда последний раз я позволяла себе такое? Не помню.

Зеркало стало моим другом.

Не врагом, которого избегаешь. Не судьёй, который выносит приговор. Другом.

Каждое утро — смотреть. Видеть. Улыбаться своему отражению.

— Доброе утро, Асия, — говорила я себе. — Ты красивая.

Сначала — не верила. Слова застревали в горле. Какая красивая? Мешки под глазами, кожа серая, волосы тусклые.

Потом — начало меняться. По чуть-чуть. Мешки ушли — от сна и покоя. Кожа посветлела — от масок и свежего воздуха. Волосы заблестели — от масел, которые мама втирала каждый вечер.

Через месяц — я смотрела в зеркало и видела другую женщину.

Нет, не другую. Себя. Ту, которая была всегда, но спряталась. Заснула. Погасла.

Теперь — проснулась.

Женственность — это не про внешность.

Это понимание пришло позже. Когда внешность уже изменилась, а внутри всё ещё было пусто.

Женственность — это состояние.

Быть в контакте со своим телом. Чувствовать его — не как обузу, которую таскаешь, а как дар, который тебе дали.

Быть в контакте со своими эмоциями. Позволять себе чувствовать — радость, грусть, злость, нежность. Не запихивать внутрь, не давить, не отрицать.

Быть в контакте со своей силой. Той, которая не кричит. Которая — внутри. Глубоко.

Мама учила меня медленно, терпеливо. Как когда-то её учила бабушка. Как бабушку учила прабабушка.

— Сядь прямо, — говорила она за столом. — Спина — это достоинство. Сгорбленная женщина — побеждённая женщина.

Я выпрямлялась.

— Ешь медленно. Еда — не топливо. Еда — удовольствие. Женщина, которая ест как машина — и живёт как машина.

Я замедлялась.

— Говори тише. Крик — признак слабости. Шёпот слышат лучше, чем крик.

Я понижала голос.

— Двигайся плавно. Резкие движения — для мужчин. Женщина — вода. Течёт, обтекает, проникает.

Я училась двигаться иначе. Не быстро, не эффективно — красиво.

Есть древняя татарская традиция — «кыз утыртмак». Посиделки девушек перед свадьбой, где старшие женщины учили младших.

Не сексу — жизни.

Как быть женой. Как быть матерью. Как быть женщиной.

Моя бабушка рассказывала о своих посиделках — восемьдесят лет назад, в деревне под Казанью.

«Нас было семь девушек — невест этого года. Мы сидели у старой Хадичи — ей было девяносто, она помнила ещё царские времена.

Она говорила нам:

— Девочки, запомните: мужчина женится на красоте, живёт с характером, старится с душой. Красота уйдёт — это закон. Характер останется — если воспитаете. Душа будет расти — если позволите.

— Как воспитать характер? — спросила одна из нас.

— Терпением. Мягкостью. Умением молчать, когда хочется кричать. Умением улыбаться, когда хочется плакать.

— Это же притворство!

— Нет, — сказала Хадича. — Это выбор. Ты выбираешь — кем быть. Каждую секунду выбираешь. Можешь быть злой, крикливой, обиженной. Можешь быть мягкой, тихой, мудрой. Выбор твой.

— А если муж плохой?

— Плохих мужей не бывает. Бывают неготовые. Твоя работа — помочь ему стать готовым. Не упрёками. Не скандалами. Терпением и любовью.

— А если не станет?

Хадича помолчала.

— Тогда ты сделала всё, что могла. И совесть твоя чиста. Но я скажу вам, девочки: за девяносто лет не видела ни одного мужчины, которого нельзя было бы смягчить. Если женщина — настоящая. Если она — вода, не камень.

Мы слушали, запоминали. Не всё понимали — молодые были. Потом, через годы — поняли».

Нежность к мужчине — особое искусство.

Не та нежность, которая липкая, навязчивая, душащая. Другая.

Та, которая даёт пространство. Которая не требует ответа. Которая просто — есть.

Мама говорила:

— Мужчина — как кот. Будешь гоняться — убежит. Будешь сидеть спокойно — придёт сам.

Я смеялась:

— Папа — как кот?

— Все мужчины — как коты, — серьёзно отвечала мама. — Им нужна свобода. Ощущение, что они выбирают. Что они — охотники, не добыча.

— И что делать?

— Быть интересной. Жить своей жизнью. Не растворяться в нём полностью. Иметь свои дела, мысли, желания.

— А как же «одно тело, одна душа»?

— Одно — не значит одинаковое. Одно — значит вместе. Два разных человека, которые выбрали быть вместе. Каждый день выбирают. Это — союз, не поглощение.

В тетради мамы была запись о том, как она держала себя в годы папиного пьянства. Как оставалась женщиной — несмотря ни на что.

«Самое трудное было — не опуститься.

Когда муж пьёт, когда денег нет, когда работаешь на трёх работах — руки опускаются. Хочется надеть старый халат, стянуть волосы в пучок, забить на всё.

Я не позволяла себе.

Каждое утро — душ, крем, чистая одежда. Не для него — для себя. Чтобы смотреть в зеркало и видеть — женщину, не тряпку.

Каждый вечер — хоть десять минут у зеркала. Расчесать волосы. Посмотреть себе в глаза. Сказать: ты справишься, Нафиса. Ты сильная. Ты красивая. Ты — свет.

Ильгиз потом говорил:

— Знаешь, что меня держало в те годы? Ты. Не твои слова — ты не читала нотаций. Ты сама. Каждое утро — красивая, собранная, сильная. Я смотрел на тебя и думал: как она может любить такого, как я? Она заслуживает лучшего.

— И что? — спросила я.

— И я хотел стать лучше. Для тебя. Чтобы быть достойным. Три года я боролся с собой — и победил. Потому что ты верила в меня, даже когда я сам не верил.

Вот она — бархатная сила. Не слова, не требования, не упрёки.

Присутствие. Достоинство. Вера.

Женщина, которая верит в мужчину — делает его сильнее.

Женщина, которая сомневается — делает его слабее.

Это закон. Древний, как мир».

Загадка — это не игра в недоступность.

Загадка — это глубина.

Это когда мужчина смотрит в твои глаза и видит — бесконечность. Хочет узнать больше. Понять глубже. Дойти до сути.

Как стать такой?

Жить. По-настоящему жить. Не существовать, не функционировать — жить.

Читать. Думать. Чувствовать. Расти.

Женщина, которая не растёт — мелеет. Как река без притоков. Сначала широкая, полноводная. Потом — ручей. Потом — лужа.

Женщина, которая растёт — становится океаном. Бесконечным, непостижимым. Сколько ни плыви — не доплывёшь до конца.

Бабушка читала всю жизнь. Газеты, журналы, книги. В восемьдесят лет — осваивала интернет, чтобы читать новости.

— Зачем тебе? — спрашивала я в детстве.

— Чтобы быть интересной, — отвечала она. — Дедушка любит со мной разговаривать. О политике, о жизни, о мире. Если я не буду знать, что происходит — о чём мы будем говорить?