Право на изъян

Кто-то в заднем ряду хмыкнул. Белов покраснел до корней волос, но выдержал мой взгляд. За это — плюс. Минус за наглость, плюс за хребет.

— Вопрос исчерпан? — спросила я.

— Так точно, — он сел, прямой, как штык.

Я вернулась к кафедре. Звонок прозвенел ровно в десять двадцать.

— Продолжаем. Четвертая стадия. Поведенческие аномалии Адаптов в замкнутом пространстве. Открывайте планшеты, страница сорок семь.

Лекция длилась еще сорок минут. Я говорила о том, как Адапты используют эхолокацию в темноте, как их мутировавшие сухожилия позволяют прыгать на три метра в высоту, как они реагируют на ультразвук и почему нельзя использовать светошумовые гранаты вблизи колонии — потому что вирус интерпретирует вспышку как сигнал к размножению и Пустые начинают сливаться в конгломерат. Я говорила спокойно, методично, с примерами из практики. Ни разу не повысила голос. Ни разу не посмотрела на Белова.

Когда я произнесла «занятие окончено, свободны», курсанты встали синхронно, отдали честь и вышли гуськом. Белов задержался на секунду у двери, словно хотел что-то сказать, но передумал и исчез в коридоре.

Я собрала планшет, поправила цепочку с браслетом на шее и направилась к лифту.

Третий этаж. Кабинет номер восемь.

Дверь была приоткрыта. Я постучала — один раз, формально — и вошла.

Кабинет был маленьким, стерильно-белым, с единственным окном, выходившим на внутренний двор Центра. За столом, заваленным папками и пустыми стаканчиками из-под кофе, сидел мужчина. Не тот, с кем я говорила ночью по видео. Не Аркадий Львович.

Этот был моложе. Лет сорок, может, сорок пять. Худой, с острыми скулами и тонкими губами, которые казались сжатыми в линию. Волосы — темные, зачесанные назад с педантичной аккуратностью. На запястье — новый БК последней модели, матово-черный, без единой царапины. Он не встал при моем появлении. Не протянул руку. Просто поднял глаза от экрана и посмотрел на меня так, как патологоанатом смотрит на труп: с профессиональным интересом и полным отсутствием личной вовлеченности.

— Октябрина Михайловна Сергеева, — произнес он. Не вопрос. Констатация. — Садитесь.

Я села. Стул был жестким, пластиковым. Не для гостей. Для подчиненных.

— Майор Корнев, — представился он, не меняя интонации. — Ваш новый куратор. С сегодняшнего дня.

— Приятно познакомиться, майор, — я вложила в эту фразу ровно столько теплоты, сколько в ледяную воду. — А где полковник Иванченко? Иван Викторович. Мой предыдущий куратор.

Корнев не моргнул.

— Полковник Иванченко переведен. Его зона ответственности больше не включает работу с носителями особого статуса.

— Переведен куда?

— Информация служебная.

Я кивнула. Ожидаемо. Как в шахматах: первый ход — банальность, второй — тоже. Интересно, когда начнется игра.

Корнев открыл папку перед собой. Тонкие пальцы с коротко остриженными ногтями перевернули страницу.

— Я изучил ваше досье, Октябрина Михайловна. Впечатляет. Семьдесят пять лет, статус Первой, двенадцать лет преподавательской деятельности, четыреста шестьдесят три подтвержденных нейтрализации. Вы — ценный актив Службы.

Он сказал «актив» так, как говорят «инвентарь».

— Именно поэтому, — он поднял глаза, — руководство приняло решение освободить вас от преподавательской нагрузки.

Мои пальцы, лежавшие на коленях, не дрогнули. Я тренировала это десятилетиями. Но внутри что-то оборвалось. Тихо, без звука, как нитка, которую перерезали тупыми ножницами.

— Освободить, — повторила я. Голос ровный. — Это эвфемизм для увольнения, майор?

— Нет. Это отпуск. Оплачиваемый, разумеется. Полный социальный пакет сохраняется. БК — тоже. — Он чуть улыбнулся, и эта улыбка не коснулась глаз. — Вам нужно отдохнуть, Октябрина Михайловна. Семьдесят пять лет — это срок. Даже для... особенного организма. Накопленная усталость, эмоциональное выгорание, профессиональная деформация — все это фиксируется в ваших последних отчетах. Мы заботимся о своих.

Мы заботимся о своих.

Я смотрела на его тонкие губы и думала о том, как удобно заботиться о ком-то, кого ты одновременно убираешь с дороги. Лекции — это был мой единственный канал информации. Единственное место, где я видела курсантов, слышала, чему их учат, понимала, как меняется доктрина С.У.К.И. Убери меня из аудитории — и я слепа. Изолирована. Одна.

— На какой срок? — спросила я.

— Бессрочно. До особого распоряжения.

— А если я откажусь?

Корнев сложил руки на папке. Его пальцы были сухими, без единого кольца, без мозолей. Руки человека, который никогда в жизни не держал ножа.

— Октябрина Михайловна, — его голос стал мягче, и эта мягкость была страшнее любого крика, — вы знаете протокол. Отказ от предписания куратора для носителя особого статуса классифицируется как «поведенческая аномалия». А аномалии, как вы сами сегодня учили курсантов, подлежат... изучению. В условиях стационара.

Он не угрожал. Он цитировал правила. И это было хуже любой угрозы, потому что правила — это не эмоции. Правила не передумают.

Я медленно встала. Стул скрипнул.

— Когда начинается мой отпуск?

— С этой минуты, — Корнев не поднял головы, уже уткнувшись в следующую папку. — Пропуск в Центр будет деактивирован к концу дня. Личные вещи из кабинета можете забрать через службу доставки. Курьер привезет их вам домой.

Домой. В квартиру, которую этой ночью уже приходили «проверять».

— Благодарю за заботу, майор, — я произнесла, и мой голос был сухим, как песок. — Передайте полковнику Громову, что я полностью согласна с его методологией. Ишметов действительно не нужно понимать.

Корнев на секунду замер. Потом кивнул, не поднимая глаз.

Я вышла из кабинета, закрыла за собой дверь и встала в коридоре. Белый, стерильный, с гудением ламп дневного света. Мой старый браслет на шее, под водолазкой, вдруг стал горячим, как уголь. Я прижала к нему ладонь и почувствовала, как под кожей бьется пульс — мой собственный, ровный, идеальный, проклятый пульс человека, который не может умереть, но которого только что похоронили заживо.

Отпуск.