Болотные огни

Он вспомнил, что Берестов со своими теперь уже в Горловке; вместе с сельскими комсомольцами и волостным милиционером они будут брать бандитов сегодня ночью, когда те перепьются. Что же – пьяные бандиты не лучше трезвых.

Борису было обидно, что его не взяли на эту операцию, все-таки настоящих дел ему не…

Вдруг грянул выстрел. Послышался топот, крик, все враз по городу залились собаки. Он кинулся в ту сторону, откуда слышен был выстрел, но попал в тупик, перелез через забор в чей-то огород и побежал по мягким грядкам; опять перелез через забор и потерял направление, однако сейчас же свернул на голоса.

Город был переполнен разноголосым лаем, но то, что увидел Борис на улице, казалось, происходило в глубокой тишине.

На земле лежала женщина, рядом на коленях стояла другая. Какой-то человек, как оказалось, знакомый Борису милиционер Чубарь, еле светил на них фонариком, в котором явно кончалась батарейка.

– Ну что, что, что? – в тоске говорила та, что стояла на коленях. – Куда они тебя?

Лежавшая на земле отвечала голосом детским и сонным:

– …Я тянула… не отдавала… Все тянула…

Это была совсем молоденькая девушка, коротко стриженная, с тонкой шеей, нарядная и на высоких каблучках. Она, видно, старалась рассказать, как у нее отнимали сумочку. У ворота ее кофты расплывалось темное пятно. Стоявшая на коленях стала расстегивать ворот, еле справляясь с набухшими от крови петлями.

– В больницу, быстро, – сказала она шепотом милиционеру. – Фонарик, – бросила она Борису.

И тут он увидел, что это Ленка.

Милиционер побежал, тяжело бухая сапогами. Город утихал, собаки успокаивались. Ни одно окно не открылось, не скрипнула ни одна дверь.

Когда Ленка расстегнула наконец воротник, они не увидели раны: в глубокой ямке над ключицей стояла кровь, быстро наплывавшая. Скомкав платок, Ленка придавила им рану, силясь остановить кровотечение, однако ткань быстро намокала.

– Сейчас, сейчас, дорогая, хорошая, – говорила Ленка, – сейчас придет доктор…

Сквозь пальцы ее уже проступала кровь. Даже при свете фонарика было видно, как быстро белеет лицо раненой. Вдруг она повернулась немного набок, прислонилась щекой к земле и начала тихо подтягивать коленки, устраиваясь – очень медленно и бережно – поудобней, как ребенок, который собирается заснуть. Губы ее были раскрыты и вздрагивали.

– Подожди, подожди, – с отчаянием говорила над ней Ленка, – девочка, подожди!

Но та не могла уже ждать. Борис вдруг заметил, что рот ее, только что детски раскрытый, теперь странно скалился, а во всей позе появилась какая-то костяная жесткость.

Ленка встала. Испачканную в крови руку она отвела и держала на весу, лицо ее было залито слезами.

Послышались голоса, топот ног. Очень торопясь и еле перебирая ногами, к ним бежал старый доктор, любимец города Африкан Иванович. За ним рысцой следовали санитары и милиционер.

Долго стояли они вокруг, не произнося ни слова. Лицо мертвой было теперь совершенно спокойно.

– Я ее знаю… знал уже теперь, – сказал милиционер Чубарь, – она в исполкоме работала. Видно, засиделась допоздна, и вот тебе…

– Ах, беда, беда! – сказал доктор.

Санитары закурили, дали прикурить и милиционеру.

– Сегодня в исполкоме жалованье давали, – сказал один из санитаров, кивнув на убитую.

Потом Чубарь рассказал, как он, стоя на посту, услышал выстрел, крик… ах ты, мать честная!

– А кто же стрелял? – спросил Африкан Иванович. – Рана-то ведь ножевая?

– Действительно, кто же стрелял?

– Наверно, все-таки милиционер, – холодно сказала Ленка.

– Я не стрелял.

– Интересно, – сказал один из санитаров.

Борис посмотрел на Ленку. По-видимому, она уже обрела спокойствие.

– А ты не видела, кто стрелял? – спросил у нее Чубарь.

– Нет, я живу неподалеку, шла домой, услышала выстрел и прибежала сюда почти вместе с вами.

– Я ее знаю, – поспешно вмешался Борис, – утром она придет к нам дать показания.

А на земле смиренно лежала убитая, словно понимая, что жизнь пошла дальше без нее.

Борис почувствовал, что Ленка дрожит.

– Тебе холодно, – сказал он, стараясь изо всех сил, чтобы она не слышала, какую нежность он вкладывает в эти слова, – пойдем.

И взял ее за локоть. Ленка отпрянула, словно ее ударили, прошипела что-то и разом исчезла в темноте.

На следующий день весь город говорил об убийстве. Имя Левки называли повсюду. Рассказывали даже, что где-то расклеены объявления: «После двенадцати ночи хозяин города я. Левка», однако это была, должно быть, видоизмененная версия поселкового столба. Во всяком случае, никто этих объявлений не видал.

Берестов вернулся, но весть о том, что банды Кольки и самого Кольки уже не существует, никого не обрадовала.

– С меня хватит, – говорила Ленка, когда они снова все вместе собрались у Берестова. – Понимаете? Хватит.

«Да, с меня, пожалуй, тоже хватит», – подумал Борис.

Все они сидели за столом вокруг лампы мрачнее мрачного. Водовозов, опустив темные веки, смотрел в стол, блики играли на его лице, казавшемся бронзовым. Берестов глядел на язычок огня и, видно, что-то соображал.

– Они могли вас видеть, – сказал он наконец, – когда вы стреляли на улице.

– Они не могли меня видеть, – ответила Ленка, – было темно, я стреляла из переулка. – Она повелительно обернулась к Борису.

– Да, было очень темно, – помолчав, сказал Борис, – они не могли ее видеть.

– Но ее могли разглядеть потом, когда светил фонарь. Они могли спрятаться неподалеку.

– Вряд ли. Но и в этом случае они, конечно, подумали, что стрелял милиционер.

– Вы попали? – спросил Водовозов, не поднимая глаз.

Он только что вернулся и не знал подробностей.

– Не думаю. Я боялась попасть в девушку.

– Что дала облава?

– Ничего.

Все опять замолчали.

– Я не понимаю, – начала Ленка голосом мерным и дрожащим, – почему вы бережете меня, умеющую стрелять, а не бережете…

Голос ее стал хриплым, она откашлялась и замолчала.

И снова Борис с ней согласился:

– Так все-таки, чего же мы ждем?

– По правде сказать, я надеялся, что мы сможем обойтись с вами и без таких крайних мер, – ответил Берестов.

– И обошлись? – резко спросила Ленка.

– Вы сами знаете.

– Значит?

– Значит, хоть виляй, хоть ковыляй – приходится решаться на ваш план.

Ленка откинулась в кресле. Все видели, что она порозовела, что ее глаза стали блестеть, – словом, все поняли, что она очень обрадовалась. Но никто не знал и не мог знать, как сжалось ее сердце, когда она вспомнила мгновенную встречу на улице и мысленно вновь увидела бледное, грязное и внимательное личико беспризорника. «Вздор, – подумала она, – ведь не отказываться мне от этого плана, исполнения которого я так добивалась (и по поводу которого так много нахвастала – могла бы она прибавить), только потому, что какой-то беспризорник как-то на кого-то посмотрел. Во всяком случае, после той ночи над девочкой из исполкома это уже не имеет значения».

– Только я хочу предупредить, – сказала она, – ни один человек в розыске не должен знать об этой операции. Ни один. Я предсказываю вам: если об этом будет знать хоть один человек, я на дороге тоже никого не встречу:

– Вы хотите сказать…

– Да, хочу.

Наступило тягостное молчание.

– И у вас есть основания? – резко спросил Берестов.

– Ваши знаменитые засады достаточное основание.

«А комната в корпусах, опустевшая к нашему приходу, – мысленно поддержал ее Борис, – разве это не основание? Да что там говорить, все мы понимаем, что с этим делом неблагополучно».

Тут он увидел, что Водовозов смотрит на Леночку, и на потемневшем лице его глаза кажутся больными. По-видимому, он хотел что-то сказать, но раздумал, Ленка заметила это движение. «Ну, сейчас что-нибудь брякнет», – подумал Борис, но и она промолчала.

– Хорошо, – сказал Берестов, – не будем спорить. Давно решено: кроме нас троих, об этой операции ни один человек не знает. Пойдете послезавтра, в ночь на субботу. Согласны?

Ленка кивнула, и все поднялись. На Бориса она, как и весь вечер, впрочем, не обращала внимания.

Только когда она ушла, Борис понял, что произошло непоправимое: Ленка пойдет по дороге. Там, у Берестова, ему казалось, что все средства хороши, лишь бы ни в городе, ни в поселке не произошло больше ни одного убийства, но теперь… Неужели среди ребят может быть предатель? Однако последний раз они с Водовозовым выходили в засаду, не сказав об этом никому, кроме Берестова. Правда, их знают в лицо, за ними могли следить, а Ленку никто не знает. Расчет ее верен. Но примириться с этим нельзя.

Завтра. Завтра пойдет она по проклятой дороге. Это завтра казалось чертой, разделившей жизнь надвое, бедой, что сторожит из-за угла, порогом, который не переступить. Борис бродил и по городу и за городом – несколько часов. Бывали минуты, когда он готов был пойти прямо к Ленке в тот окраинный домишко, где она жила, однако он не имел права этого делать. Сколько ни твердил он себе, что каждую минуту нужно уметь перенести или хотя бы переждать, ничто не помогало ему в тот вечер.

«Интересно, увидится ли она сегодня с Водовозовым или нет?» – вдруг подумал он и сейчас же пошел в розыск. Водовозова не было. «Ну конечно, они сейчас вместе. Это только мне нельзя к ней приходить. Он приходит».

В жажде горьких воспоминаний побрел он в старый парк, где так недавно и так расточительно, не понимая своего счастья, виделся с Леночкой. На ту самую скамейку под бузиной.

Скамейка была занята. На ней сидела Ленка.

– А позже прийти ты не мог? – сварливо спросила она. – Второй час здесь торчу.

– Ты только не волнуйся, – говорила она. – Брось. Все будет в порядке. Впрочем, это всегда так, – добавила она задумчиво, – мне идти – ты волнуешься, тебе придется идти – я себе места не найду. Уж такое наше дело.

Борис не узнавал ее. Это была новая Ленка.

– Тебе тогда здорово жаль было бабушку? – спросила она.

– Очень жаль. Был такой добрый гриб-боровик, смешливый старый гриб.

– Вот видишь, как же мне не идти?

– Неужели завтра пойдешь? – спросил он, за плечи привлекая ее к себе.

Она кивнула, глядя ему в глаза.

– Неужели завтра действительно пойдешь?

Она снова кивнула.

– А поцеловать тебя можно?

И она кивнула в третий раз.

С силой он сжал ее в объятиях и слышал, как она что-то шепчет, уткнувшись лицом в его куртку. Ему даже показалось, что она плачет.

– Что ты, что, хорошая моя?

– Ты расплющил мне нос о пуговицу, – внятно сказала она, поднимая к нему лицо. А глаза ее были туманны.

– Я не волнуюсь, – сказал он. – Только бы скорее прошла эта ночь. Вот и всё.

– Перешагнем, – весело ответила прежняя Ленка. – Только не убирай руку, – прибавила новая.

Он и не думал убирать руку, которой прижал к груди ее стриженую голову.

– Какие волосы у тебя странные. Даже ночью видно, что полосатые, светлые и темные.

– Это они летом так странно выгорают. Милка так и называет их продольно-полосатыми.

– Что это за Милка?

– Ведерникова Милка, мой лучший друг. Вот, наверно, ждет меня, не дождется.

– Постой, она знает о том, что ты поедешь в поселок?

– Конечно, я ей написала.

– Ленка, какая неосторожность.

Ленка засмеялась.

– Ничего ты не понимаешь, – сказала она. – Мальчик.

– Как светло. Ну и ночь.

Вдали пробежал состав, унося далеко на север крик паровоза.

– Когда поезд вот так убегает куда-то, – продолжала Ленка, – сразу представляется, какая у нас огромная страна, и начинаешь чувствовать себя очень маленькой. А когда я шла – вот как пойду завтра – ночью по дороге, мне казалось, что я одна иду, огромная, по пустынному земному шару. Это неприятно. Лучше чувствовать себя маленькой в большой стране. Ты напрасно ревновал меня к Водовозову, – добавила она вдруг, но Борису этот переход не показался странным. – Ты знаешь, что они никогда не расстаются, – продолжала она. – Куда бы Дениса Петровича ни назначили, Павел Михайлович, как говорится, пройдет огонь и воду, а окажется рядом с ним. Я не знаю, как тебе объяснить, только когда я разговариваю с кем-нибудь из них, я всегда думаю о том. Даже не думаю, а знаю… какая у нас большая страна, как огромна революция и сколько еще всего нужно сделать. Я, наверно, плохо объясняю.

– Ты объясняешь плохо, но я почему-то все-таки понимаю. Ты хочешь сказать, что они молодцы.

– Я вернусь, – шептала она, когда была уже поздняя ночь, – я вернусь, хотя бы потому, что жить без тебя уже больше не могу.

Смел ли он мечтать, что Ленка, сама Ленка скажет ему когда-нибудь эти слова! Да Ленка ли это?

Вдруг она выпрямилась. В лунном свете ее лицо казалось белым и твердым.

– Я вернусь и буду штопать тебе носки, – сказала она напряженным голосом.

Борис сейчас же понял и рассмеялся. Для девушек их поколения носки были символом домашнего рабства и олицетворением домостроя. Недаром недавно в клубе у них исключили из комсомола одного парня «за взгляд на женщину как на рабыню». Большей жертвы Ленка принести не могла.

– Можешь не беспокоиться, – сухо повторила она, – я вернусь, чтобы штопать тебе носки.

– А я и не беспокоюсь, – ответил он, – у меня нет носков, я хожу в портянках.

– Нам пора, смотри, как посветлело на востоке, – сказал Борис.

– Ну подождем еще немного.

– Тебе нужно выспаться.

– У меня на это весь завтрашний день, до вечера.

– Ну тогда иди ко мне.

Берестов и Водовозов долго еще сидели в розыске. Денис Петрович зашивал гимнастерку.

– Никак не удается нам с тобой, Пашка, дом завести, – говорил он, – где бы нас с тобой ждали и пуговицы пришивали бы. Впрочем, тебя, ты говоришь, невеста ждет. Удивительно, как оно все лезет.

– Брось врать, – кратко ответил Водовозов.

– Разве я вру?

– А что же ты делаешь?

– Конечно, мне тоже тяжело. Но я думаю так: наш долг любыми средствами остановить убийства.

Ты этой бабки не видал, когда она на дороге лежала, а я видал. И если теперь мне предлагают сотрудника, который такие дела делал и может сделать, я не имею права отказываться. Тем более, что всех нас знают в лицо, а ее никто не знает.

– Да ведь девчушка же. Случись с ней что-нибудь, мы же со стыда сгорим.

– А так не горим?

Водовозов ходил из угла в угол, по привычке засунув руки в карманы галифе.

– Что же, она пойдет по лесу, а нам дома сидеть? – спросил он, остановившись.

Берестов не ответил.

– Денис Петрович, – вдруг с мольбой сказал Водовозов, – позволь мне за ней пойти. Я как змий проползу.

– А что же ты думаешь, мы и в самом деле дома сидеть будем? – ответил Денис Петрович. – Конечно, мы за нею пойдем.

Он говорил медленно и раздельно.

– Отказаться от этой операции мы сейчас не можем, это единственный способ покончить с бандой – взять ее с поличным. Бандиты действуют только ножом, стрелять они боятся. Одинокую девушку на дороге они, конечно, сперва остановят, потребуют, как всегда, денег. Мы с тобою пойдем за ней вдвоем, но пойдем не со стороны железной дороги. На рассвете мы поедем в Новое село, оставим там лошадь, пройдем лесами и будем к ночи у дороги. Леночка пойдет с последнего поезда. Мы вполне успеем. Куда ты?

– Так лошадь же добывать, – весело откликнулся Водовозов, исчезая за дверью, – наша-то подвода в отъезде, Денис Петрович!

Глава IV

В свои тридцать шесть лет Александр Сергеевич считал себя стариком, смерть жены, большой сын, огромная и ответственная работа по строительству моста – словом, он считал себя стариком. Поэтому, когда Милочка Ведерникова стала попадаться ему на всех перекрестках, краснеть при виде его и шарахаться в сторону, все это показалось ему очень странным, а потом забавным. А скорее всего было грустно. Однако он привык, что первый, кого он, сходя с поезда, встречает на платформе, это Милочка, которая вдруг осипшим голосом говорит ему: «Здравствуйте» – и смотрит долгим взглядом.

Они были соседями. Утром, стоило инженеру подойти к окну, как в соседнем дворе тотчас же появлялась Милка. Она с размаху выплескивала воду из ведра, гонялась за летящим по ветру бельем, гнала кур, вытряхивала какие-то салфетки. И все это был настоящий балет. Инженер не мог отказать себе в этом утреннем удовольствии. Несколько минут он стоял в окне и, улыбаясь, смотрел на Милочкины ухищрения. В эти минуты он чувствовал себя молодым и красивым.

Потом он завтракал, потом шел на станцию. И уж конечно, когда он проходил мимо Милочкиного сада, она вертелась неподалеку и косила на него испуганным взглядом.

И вот она исчезла. Никто не встречал его больше на станции, никто не вертелся во дворе, когда он утром подходил к окну.

«Нет так нет», – усмехнувшись, решил он и перестал о ней думать.

Однажды утром теща Софья Николаевна сказала, подавая ему завтрак:

– Бедная Евдокия Ивановна.

Некоторое время больным от ненависти взглядом он смотрел на шевелящийся кончик ее носа, привычно подавляя чувство раздражения, и молчал. Он знал, что она ждет от него слов: «Ну и что же Евдокия Ивановна?», но никак не мог заставить себя произнести их.

– Ну что же Евдокия Ивановна? – спросил он наконец.

– Как, вы не знаете?

– Откуда мне знать?

– Но вам мог сказать Сережа. Вам он решительно все говорит.

– Слава богу, пока говорит, – ответил он. – Так что же все-таки с Евдокией Ивановной?

– Не с ней, а с ее дочерью.

Инженер насторожился. Речь шла о Милке.

– Ее дочь связалась с бандитами и вошла в шайку так называемого Левы.

– Бывает же такое, – с облегчением сказал Александр Сергеевич.

Софья Николаевна могла и не то сообщить.

Однако через несколько дней он услышал в поезде разговор, отчасти подтвердивший тещины сведения. Видно, с Милкой в самом деле происходило что-то странное. Тут только инженер понял, что ее судьба тревожит его всерьез. «Глупая ты девчонка, – думал он, – что ты делаешь?»

А Милка совсем не чувствовала себя несчастной.

В то утро она встала очень рано и что бы ни делала, все получалось превосходно. Стала стирать – мыло, довольно скверное мыло из потребилки, вдруг сбилось в огромную пену, белым облаком ставшую над черной водой. Пока ветер трепал на веревке чистое белье, Милка успела вымыть пол, да так чисто и сухо, что хоть обедай на нем. И самое удивительное было в том, что она ни минуты не думала ни о белье, ни о поле, ни о грязной воде, которую выплескивала прямо в траву, в лопухи, ни о прекрасном солнечном утре. Она думала совсем о другом.

– Приляг хоть после завтрака, – сказала ей мать, – после еды жир как раз и завязывается.

Но Милка не дала вывести себя из этого царства бездумной деятельности и мечтаний, для нее теперь более реальных, чем жизнь, потому что ей было что вспомнить, было о чем мечтать. Как странно, что раньше всего этого не было. Зачем она жила?

– Только о жире я и мечтала, мамочка, – отозвалась она, – только о нем.

И пошла на крыльцо – раздувать утюг и вспоминать. А потом вышла на террасу – гладить белье и вспоминать.

Здесь пахло деревом и смолою, а по стеклам сплошным потоком неслись тени стоявших кругом деревьев. Повсюду плясали солнечные блики, окружая Милку и отгораживая.

Вчера произошло свидание, которого она так сознательно и настойчиво добивалась. После кино они пошли с Николаем не в поселок, как раньше, а в лес.

Они оказались в неслыханной тишине. Над черным лесом взошла луна, большая и чистая, от нее дорога казалась меловой. Было очень тепло.

Николай шагал медленно, в накинутой на плечи куртке, как всегда склонив голову, словно раздумывая о чем-то. А Милка шла рядом, в состоянии того высокого напряжения, которое позволяет, не глядя, видеть все – и луну, и меловую дорогу, и его лицо. Он молчал, а ей и не нужно было, чтобы он говорил. Один только раз он поднял голову и медленно взглянул на луну (Милка подумала при этом, что не было у нее в жизни большего счастья, чем этот его взор, обращенный вверх). Лицо его казалось ей бледным и более серьезным, чем обычно. Быть может, оно даже стало печальным, когда он снова опустил голову и, ступив шаг вперед, поддал ногою какой-то камешек, видно нисколько о нем не думая.

Ей хотелось прислониться к его плечу, но она не решалась. Раз только, качнувшись в сторону – нечаянно или нарочно, Милка не могла бы сказать, – она на мгновение прижалась к его твердой руке, однако испугалась и сразу же отошла. Он же продолжал шагать так же медленно, с курткой на плечах. Она уже стала подумывать, не забыл ли он о ее существовании, как вдруг он сказал, не оборачиваясь:

– Тебе не холодно, девочка?

Боже, как хорошо сразу стало на душе. Даже и теперь, стоило ей вспомнить это его «тебе не холодно, девочка», и ее заливало горячее чувство счастья.

Как жаль, что в поселке не любят Николая, что никто не понимает и не поймет их отношений. Сегодня утром она получила письмо от Ленки, удалой своей подружки, и письмо это было полно упреков.

«Слышала я, – писала Ленка, – что связалась ты с неподходящей публикой и сама лезешь в петлю. Ничего, в субботу прибуду самолично и наведу порядок».

«Приезжай, – думала Милочка, – приезжай, дорогой мой атаман, только порядок наводить уже поздно».

Тени от листвы сплошным потоком летели по террасным стеклам, а солнечные пятна так переливались на пестром платье, по которому Милка водила утюгом, что невозможно было отличить, где блики, а где цветы узора, и казалось, что утюг идет по текучей воде, от которой рябит в глазах. Сквозняк вздымал занавески.

«Уже поздно, – думала Милка, – теперь уже поздно, к счастью». Так шли они тогда довольно долго по белой дороге, прорезанной корнями деревьев. Николай больше не сказал ни слова. Он вдруг повернулся к ней весь, притянул ее к себе и вместе с нею отступил в темноту.

Что же, она его любила. И он это знал.

«Сегодня как раз суббота, – с насмешкой и нежностью думала она, – сегодня Ленка приедет наводить порядок».

Было жарко от солнца, от утюга, светившего раскаленными углями, а больше всего от воспоминаний. С этой минуты они не говорили ни о чем, и она вновь и вновь вспоминала единственные сказанные им слова и все не могла им надивиться. Если бы Ленка слышала, как он их сказал!

«Индюшка ты, – писала Ленка, – о чем ты думаешь? Я понимала тебя, когда ты была влюблена в инженера, в него и влюбиться не стыдно, но связаться со шпаной…» Милка снова улыбнулась и покачала головой: шпана! Он за нас с тобой воевал, он в боях прошел полстраны до самого моря!

– Милочка, – окликнула ее мать, – выйди на улицу, посмотри, что там за шум.

А Милке было лень. Ей до смерти не хотелось выходить из своего солнечного убежища. Однако мать она уважала и всегда ее слушалась, да и на улицу выйти, кажется, действительно было нужно, потому что по ней двигался какой-то гул, совершенно необычный для их поселка.

Милка выбежала на улицу босая, обжигая ноги о горячий песок. Больше всего в ту минуту, как она вспоминала потом, ее беспокоил горячий песок, о который она обжигала ноги.

По улице в толпе народа двигалась телега, в которой везли Ленку. Милка не сразу узнала ее, белые Ленкины губы были раздвинуты какой-то незнакомой гримасой над стиснутыми зубами. Но светлые волосы, «продольно-полосатые», разметанные сейчас по дощатому дну телеги, чистый лоб, высокие коричневые брови – все это была Ленка. Толчки телеги не тревожили ее, она была неподвижна; только когда телега кренилась в глубокой колее, тихо сползала к борту. Залитая кровью голова ее была далеко запрокинута.

«В субботу прибуду самолично и наведу порядок», – вспомнила Милка, шагая рядом с телегой (на нее все время наезжало заднее колесо). Ей хотелось подложить руку под Ленкину голову, лежащую на досках, но она не решалась.

Ленка лежала в клубе на сдвинутых скамьях. Берестов, Водовозов и Борис были тут.

Втроем сидели они неподалеку, стараясь друг на друга не смотреть. Вставали все трое, как только слышали стон. Врач не скрыл от них, что, по его мнению, она в сознание не придет, однако никто из них врачу не поверил. Им казалось, что не может ничего случиться, пока они так вот, все трое, неотлучно сидят около нее. Время от времени Ленка с трудом поворачивала голову и тихим голосом начинала что-то невнятно тянуть. Тогда они вставали и стояли, напряженные и беспомощные. «Не пущу тебя, не пущу», – твердил Борис, закрывая глаза, и, кажется, повторял вслух.

Но она уходила все дальше и дальше, пока не ушла – навсегда.

Как это было? Был клуб, полный народу, казалось снова превратившийся сейчас в церковь, только мрачную, грязную и захламленную, с полуобсыпавшимися угодниками на стенах. Он слышал, как стоявшая рядом с ним женщина сказала другой: «Все-таки странно, что не открывают гроб». Они были любопытны, им хотелось взглянуть. Гроб, обтянутый красной и черной материей, действительно стоял закрытый – так велел Берестов. Слишком сильно разбита голова.