Сергей Прокофьев. Музыка моего сердца

Сереже, конечно, повезло, очень повезло, что он попал в класс такой выдающейся пианистки и педагога, как Анна Есипова. Известно, что ей далеко не сразу удалось привести в порядок его руки. В первые годы между маститым педагогом и юным учеником не раз возникали острые конфликты. Однажды в порыве раздражения Есипова ему бросила: «Или вы будете держать как следует руки, или уходите из моего класса!..» Об этом мне рассказывал сам Прокофьев.

Отец и мать Сережи были по-настоящему просвещенные люди. В доме было много книг, выписывались столичные журналы и газеты. Мария Григорьевна интересовалась театральной и музыкальной жизнью Москвы и Петербурга. Ежегодно из Москвы привозились в большом количестве ноты, которые обычно проигрывала сама Мария Григорьевна, после чего они поступали в распоряжение Сережи.

Отец – Сергей Алексеевич – большую часть дня проводил вне дома, в разъездах по обширной территории поместья, ведя непосредственное наблюдение за полевыми работами. Он был очень замкнутым, внешне суровым, молчаливым человеком. Но к Сереже он относился с глубокой нежностью. Видимо, он понимал незаурядную одаренность сына и верил в его будущее. Так же как и мать, он был очень требователен ко всему, что относилось к занятиям Сережи, добивался порядка и дисциплины в труде.

По воскресеньям иногда закладывалась коляска и мы всей семьей отправлялись в гости в соседние имения, расположенные за двадцать, тридцать километров от Сонцовки. Нередко предпринимались дальние прогулки верхом. В Сонцовке были отличные лошади.

Однажды во время такой прогулки со мной произошел неприятный случай. Голубь, на котором я обычно ездил, внезапно чего-то испугался и сбросил меня с седла. Картина моего «полета» в свою очередь испугала лошадь, на которой сидела Мария Григорьевна. Лошадь понесла, за ней с громким ржанием поскакал мой Голубь. К счастью, все обошлось благополучно. Марии Григорьевне удалось совладать со своей лошадью и даже поймать за уздечку Голубя. Когда она подъехала ко мне, я уже встал и, ощупав себя, убедился, что цел и невредим. Однако, признаюсь, с тех пор я уже больше в верховых прогулках не участвовал.

В доме Прокофьевых летом было довольно людно. Часто гостили родственники и друзья. Я помню там сестру хозяйки дома Татьяну Григорьевну, обычно приезжавшую на лето в Сонцовку из Петербурга. «Тетя Таня», как звал ее Сережа, была привлекательная, веселая, молодая женщина, богатая на всякие выдумки и интересные затеи. Она не раз принимала участие в наших верховых прогулках, с нею мы часто ездили за письмами на почту в Андреевку. Впоследствии, когда Сережа приехал в Петербург учиться, он некоторое время жил у тети Тани.

В просторных комнатах дома Прокофьевых всегда царили чистота и порядок. Пища была простая, вкусно приготовленная, продукты всегда самой первой свежести. Ежедневно Мария Григорьевна имела совещание с кухаркой и давала ей точные задания на следующий день. Во всем сказывался заботливый, требовательный и методический глаз хозяйки. При этом в доме не было никакого барства. Сережа водил тесную дружбу с крестьянскими мальчиками, они принимали деятельное участие во всех играх и театральных затеях. Без них не обходились и наши прогулки.

У меня почему-то сохранился в памяти диалог Сережи и его друга Кольки из ближней деревни: «Что такое врач?» – спрашивает Сережа. «А это хто много врёть», – отвечает Колька.

Много хороших, веселых минут проводили мы в обществе деревенских ребятишек. Очень любили прогулки по окрестным селам. Вечерами до нас доносились гармоничные звуки красивых украинских песен, распевавшихся возвращающимися с полевых работ крестьянами. Мне думается, эти ранние детские впечатления должны были глубоко запасть в душу чуткого ко всему прекрасному мальчика. Несомненно также, что эти детские музыкальные впечатления дали будущему композитору то глубокое и тонкое ощущение народного музыкального языка, которое так полно и ярко проявляется во многих его произведениях на всем протяжении творческого пути.

Уже тогда в его фортепианных «песенках» нередко слышались народно-песенные обороты. Я придавал этому большое значение и стремился направить его внимание к народной песне. Среди нот, которые Сережа особенно часто и охотно просматривал, были сборники русских народных песен Балакирева, Римского-Корсакова, Лядова.

Попутно с занятиями по гармонии мы с Сережей много беседовали об основах музыкальных форм, об инструментовке. На образцах классических сонат я объяснял ему принцип построения сонатной формы. Необычайно жадный до музыки и смелый во всем, что касается творчества, Сережа немедленно приступил к сочинению фортепианной сонаты. Я не считал нужным охлаждать его пыл, я всегда считал, что такого рода попытки ученика «вырваться» на простор свободного сочинения следует поощрять. Соната у него может и не получиться, но польза от такой попытки несомненно будет.

Так в течение лета Сережа написал под моим руководством две небольшие сонаты для фортепиано. Помню, что там, при всем несовершенстве техники и незрелости мысли, было немало интересных страниц, отмеченных живым и смелым воображением. Уже тогда он обладал замечательной способностью создавать образные, характерные мелодии, уже тогда он стремился избегать «общих мест», избитых оборотов.

Серьезное, почти профессиональное отношение к музыке, к композиции сочетались у Сережи со многими чисто детскими увлечениями и привычками. Так, например, он очень любил играть с куклами, которые были у него, кажется, лет до четырнадцати. Любил строить для них домики, вместе со своими приятелями устраивал целые сражения оловянных солдатиков.

Сережа горячо любил мать. Был с ней неизменно ласков. Мне ярко запомнился случай на крокетной площадке: Сережа нечаянно ударил молотком по ноге Марию Григорьевну. Как он плакал, как вымаливал у матери прощение…

К концу лета я начал собираться в Москву. Время, проведенное в Сонцовке, оказалось очень продуктивным для меня. Я много насочинял. С Сережей мы расстались друзьями. Он получил от меня задания на зиму и обещал писать о своих успехах. Мария Григорьевна взяла с меня слово, что я приеду к ним на следующее лето.

У меня сохранились письма Сережи и Марии Григорьевны ко мне в Москву. Думается, что они представляют значительный интерес не только для будущего биографа Прокофьева, но и для всех, кому дорога память об этом замечательном музыканте и человеке. В этих письмах проявляется настойчивое стремление мальчика к своей заветной цели – стать композитором. В письмах матери также звучит эта тема – создать все условия для того, чтобы Сережа смог добиться своего, стать хорошим композитором и пианистом.

Нужно сказать, Мария Григорьевна была в этом отношении редкая мать. Веря в творческие силы своего сына-композитора, она сделала все возможное для того, чтобы его талант развивался в наиболее благоприятных условиях.

Прокофьев всегда сознавал огромную роль, которую сыграла в его творческой биографии мать, на всю жизнь сохранил к ней благодарную любовь и верность ее заветам. Она с детства привила ему любовь к труду, к творческой дисциплине, к порядку в распределении своего времени. И эта замечательная черта – умение работать – во многом объясняет нам замечательную продуктивность композитора, создавшего столько выдающихся произведений во всех жанрах искусства.

В конце сентября 1902 года я получил следующее письмо от Сережи и Марии Григорьевны:

«Многоуважаемый Рейнгольд Морицевич!

Очень благодарю Вас за поздравления с моими именинами. Этюды Дювернуа я кончил: учить в них почти нечего. Первую часть сонаты Бетховена я уже выучил наизусть, остальные учу. К именинам папы я сочинил седьмую песенку.

Удачно без Вас катались верхом только один раз: папа, мама, Иван Антонович (на Голубе), Иван-кучер, сотский и я осматривали сгоревший шалаш, в котором спал сторож.

Любящий и уважающий Вас Сережа».

На том же листе бумаги – письмо Марии Григорьевны:

«…Очень приятно было получить от Вас письмо и узнать о том, что с Вами было за пределами наших стран. Сегодня получили книги. Очень благодарю Вас за хлопоты и скорое исполнение. Вручу их Сереже в именины. Кажется, они все очень интересны…

У нас прохладно и дождливо, топим печи, мало гуляем. Не лишним было бы погреться на солнышке. После именин сейчас же еду в Сухум. Там проживу недели две в царстве роз и изобилия плодов земных.

Сережа пока старательно играет, пальцы держит приблизительно хорошо. Аккуратно пишет по одной задаче в день. Все же прочее еще ожидает череда и времени.

Сер[гей] Ал[ексеевич] благодарит Вас за поздравление и кланяется Вам. M-elle тоже Вам кланяется, Сережа собирается сам написать. Если выберется у Вас времечко, черкните, как Вы устроились в Москве. При желании Вам всего лучшего уважающая Вас

Мария Прокофьева24 сент[ября] [1]902».

В течение зимы 1902/03 года я продолжал заочно руководить Сережиными занятиями. Он аккуратно присылал мне свои пьески и гармонические задачки на просмотр. Вот одно из писем того периода:

«Многоуважаемый Рейнгольд Морицевич!

Посылаю Вам номера несделанных задач Аренского. Прошу Вас отметить на листке те, которые я должен делать. А также посылаю бандеролью задачи, сделанные мною на этой неделе, и прошу Вас их поправить.

Я написал еще одну песенку, а теперь оркеструю 12-ю (с).

У нас погода ужасная: ни на колесах, ни на санях. Грязь невылазная, то дождь, то снег.

Папа Вам кланяется.

Любящий и уважающий Вас Сережа Прокофьев».

Как видно из следующего письма, Сережа не ограничивался работой над учебником Аренского и сочинением песенок. Он задумал и осуществил сочинение скрипичной сонаты. Характерное для творческого метода Прокофьева стремление планировать свою работу на месяцы и годы вперед проявляется уже в детском возрасте:

«Многоуважаемый Рейнгольд Морицевич!

Поздравляю Вас с наступающим праздником и желаю Вам провести его весело.

Очень благодарю Вас за присланные мне марки. Их оказалось такое множество, что я до сих пор не могу их сосчитать и рассортировать. Между ними оказались также иностранные, каких у меня до сих пор не было, например, из Мексики, из Индии, Канады, Новой Зеландии, Цейлона и многих других мест. Позвольте предложить Вам бесплатное кресло 1-го ряда во всех моих спектаклях.