Хроники госпитальных будней. Дневник волонтера медика

Глава 20. Кислота с неба

Доброго дня всем, кто ждал моих заметок. Вот уже почти неделю я вновь нахожусь здесь — в госпитале на юге нашей страны.

Наши медицинские будни проносятся с какой-то сумасшедшей, оглушающей скоростью. Времени и сил катастрофически не хватает, и у меня, к сожалению, нет возможности писать свой дневник часто. Но внутренняя потребность в этом огромна. Каждая такая заметка для меня — это способ выдохнуть, словно побеседовать с близким другом и рассказать о том, что довелось пережить за день.

Эта поездка, пожалуй, с первых же минут оказалась самой сложной и, я бы сказала, нервной. Как всегда, наш привычный госпитальный бардак — это наше всё. Приходится на ходу сражаться с бытовыми неурядицами, нехваткой материалов и организационным хаосом, параллельно включаясь в тяжелейшую медицинскую работу.

Я хочу написать о случае, который произошел в самый первый день моей новой смены.

В перевязочную привезли молодого парня. Когда я аккуратно сняла с его тела старые повязки, внутри всё похолодело: под бинтами оказалась черная, безжизненная кожа, которая уже вовсю отмирала. Это не было похоже на обычный некроз от осколочного ранения. Осторожно, стараясь не выказать своего ужаса, я спросила его, при каких обстоятельствах он получил эту травму.

Парень посмотрел на меня и спокойно, обыденным голосом рассказал следующее:

— Понимаете, … Сначала меня просто ранило. Я упал, отполз в укрытие, лежал и сам себе оказывал первую помощь, накладывал жгуты. И в этот момент надо мной завис квадрокоптер. Оператор увидел, что я ранен и беспомощен, и начал лить на меня кислоту. Прицельно, прямо сверху. Вот я весь и обжёгся…

Я слушала его, меняла повязки, а внутри всё кричало от бессилия и гнева. Я до сих пор не могу внутренне примириться с такими историями. Что должно быть вместо сердца у того оператора дрона? Какая бездна должна быть в душе у человека, чтобы так хладнокровно, методично добивать раненого, безоружного парня, который уже лежит на земле и пытается просто выжить? Здесь стираются любые законы войны, остается только чистая, дикая жестокость.

Вчера этого мальчика эвакуировали из нашего отделения в специализированный ожоговый центр. Раны тяжелые, химические ожоги коварны, но в благополучный исход его лечения. Его молодой организм должен справиться. А мы продолжаем наш сумасшедший бег. Несмотря на бардак и усталость, мы здесь. Всем мира!

Глава 21. Предел прочности и изумрудные бинты

Я продолжаю рассказывать истории, которые навсегда оставили след в моем сердце.

Ночью к нам поступил раненый боец — совсем мальчишка, тонкий, хрупкий. Наше госпитальное утро всегда начинается со строгого врачебного обхода, поэтому сами перевязки редко начинаются раньше десяти или одиннадцати часов. Я заметила его еще в коридоре: парень был в глубокой панике. Он трясся всем телом, метался в инвалидной коляске и отчаянно рвался в перевязочную, словно искал там спасения от своего страха.

Начальник отделения, строгий полковник, не стал разбираться в его душевном состоянии. Напряжение в госпитале колоссальное, нервы у всех на пределе, и он просто рявкнул на мальчишку, жестко потребовав немедленно уехать обратно на свою койку. Парень не выдержал этого окрика и горько, беззащитно расплакался.

В этот момент во мне сработал не медицинский протокол — во мне проснулась мать. Я подошла к нему, мягко погладила его по голове — бережно прикоснулась к тому единственному чистому лоскутку кожи, до которого можно было дотронуться, ведь на его теле буквально не осталось живого места. Я тихо успокоила его и твердо пообещала, что возьму его в перевязочную одним из самых первых. Солдат-срочник аккуратно увез его в палату.

Но реальность госпиталя диктует свои суровые законы. Когда у тебя в отделении лежит более шестидесяти тяжелораненых, личные обещания приходится откладывать. Первыми на стол всегда идут те, кого экстренно эвакуируют в другие специализированные госпиталя. В итоге этот напуганный мальчик попал ко мне на стол только после обеда.

Я начала бережно обрабатывать его многочисленные раны, размачивать присохшие бинты, и мы разговорились. Он стыдливо прятал глаза и тихо, сбивчиво просил у меня прощения за свои утренние слезы:

Простите меня, пожалуйста, за то, что расклеился… Мне всего двадцать один год.

Я спросила, как он оказался на передовой. Оказалось, парень из потомственной династии — военный в пятом поколении. Он вырос на гордых рассказах дедов и прадедов о том, как их предки веками защищали рубежи нашей Родины. Для него долг перед страной был не пустым словом из телевизора, а воздухом, которым он дышал с детства. В 2022 году, едва достигнув девятнадцатилетние, он осознанно подписал контракт и ушел на фронт. И вот — его первое, страшное ранение, искромсавшее всё тело.

Я слушала его и думала: если бы я встретила этого хрупкого, плачущего мальчика в обычной мирной жизни, где-нибудь на городской улице, я бы наверняка подумала, что передо мной изнеженный, маменькин сынок, не знавший трудностей. А ведь этот ребенок два года безвылазно воевал в самом пекле! Два года он лицом к лицу стоял со смертью. Просто сегодня ночью его личный предел прочности треснул, и ему жизненно необходимо было, чтобы его просто кто-то пожалел.

Я перевязала его с огромной, материнской любовью, стараясь сделать каждую повязку максимально мягкой и удобной. Из перевязочной на своей коляске уезжал совсем другой человек — его спина выпрямилась, взгляд прояснился. На прощание он улыбнулся мне и тихо сказал:

— Спасибо вам. Завтра я буду снова вас ждать.

Дитя… Совсем еще дитя, на чьи плечи лег груз целой эпохи. Наверное, каждый из нас — и бойцы на передовой, и мы у операционных столов — периодически проживаем свои невидимые пределы. Но пока мы способны дарить друг другу это простое человеческое тепло, мы эти пределы обязательно перешагнем.

Глава 22. Семь дней из жизни Тимофея

Сегодня я продолжу рассказ о молодом человеке, о котором упоминала в предыдущей заметке. Его зовут Тимофей. И сегодня он снова оказался на моем перевязочном столе.

Перевязка Тимофея каждый раз занимает огромное количество времени. Процедура длится часами, потому что у этого мальчика повреждены все четыре конечности и голова. В дополнение к этому страшному списку, у него больше нет одного глаза — взрыв безжалостно отнял у него половину лица.

Я бережно разматываю слои марли. Раны выглядят нехорошо, они сильно воспалены. Понимая, что инфекция уже вовсю хозяйничает в тканях, я спросила его:

— Тимоша, а сколько времени прошло с того момента, как тебя ранило, и до минуты, когда ты наконец попал в руки к медикам?

— Семь дней — тихо ответил он.

Семь дней! — Почему же так долго — поинтересовалась я.

И вот что рассказал этот мальчишка.

В тот день, когда он подорвался, он еще находил в себе силы действовать рационально. Сразу же передал по связи на командный пункт, что тяжело ранен. Но обстановка на линии фронта менялась ежесекундно. Ближайшие к нему позиции занимали бойцы из отрядов «Шторм». По рации они ответили ему коротко и жестко: «Брат, пробиться к тебе сейчас не сможем, шквал огня. Нужно выбираться самостоятельно».

И Тимофей пополз. С изувеченными руками, с перебитыми ногами, ориентируясь по звукам одним оставшимся глазом. У него не было с собой ни крошки еды, ни единой капли воды. Вокруг была выжженная, простреливаемая степь. На пятые сутки этого страшного, одинокого пути среди воронок и копоти он наткнулся на другого раненого бойца, который точно так же, на одних локтях, пробивался к своим.

Вдвоем ползти стало чуть легче, хотя силы были на исходе. В тот же день, в полуразрушенном окопе, они каким-то невероятным, животным чудом умудрились поймать пробегавшего мимо кота.

Я по своей гражданской наивности спросила:

— Господи, мальчики… И как же вы его приготовили? Костер же разводить нельзя — сразу засекут дроны.

Тимофей посмотрел на меня своим единственным глазом и ответил совершенно обыденно:

— А разве я сказал, что мы его приготовили? Мы съели его сырым. Живьем. Иначе мы бы просто не доползли.

После этого они ползли вдвоем еще двое суток. Семь дней ада по земле. Пока наконец на исходе седьмого дня их не обнаружили наши бойцы.

Я слушаю его, накладываю мазевые повязки на воспаленную плоть и ловлю себя на страшной мысли. Еще несколько месяцев назад подобный рассказ поверг бы меня в глубочайший шок, лишил бы сна. Но здесь, в госпитале, калейдоскоп человеческого запределья крутится с такой скоростью, что разум выставляет защитные барьеры. Рассказ Тимофея о сыром коте и семи днях на локтях больше не воспринимается мной как шокирующий. Это просто наши будни. Это просто цена, которую платят наши воины за то, чтобы остаться в живых.