Тухачевский. Гибель красного Бонапарта

Мастер опять степенно повел плечами.

– Ну, я то что – я человек маленький. За меня 50 лет ручаются. А вот завод, чтобы не сплоховал.

– ТОЗ то? Краснознаменный? Да, кстати, я дам распоряжение тем ударникам, которые ваши винтовки делать будут, особый паек выдать. Так им и скажите, товарищ Дегтярев. И все, конечно, в секрете держать. Для нас срочное и хорошее выполнение этого заказа имеет чрезвычайно большое политическое значение. Я хочу потом первую партию винтовок послать на настоящее боевое испытание в Испанию.

7,62-мм пистолет-пулемет системы Дегтярева (ППД).

– Есть, товарищ маршал. Будет выполнено. А только…

Старик остановился в нерешительности.

– Ну, что «только»?

– А только… Разрешите, доложить, товарищ маршал, по совести, не по службе…

– Говорите, товарищ Дегтярев.

Тухачевский зажег потухшую было трубку и с любопытством поглядел на старого мастера. Тот колебался.

– Говорите откровенно, дорогой товарищ. Не бойтесь.

– Да не то, что я боюсь… А только объяснить это трудно… Вот, скажем, товарищ маршал, мои новые ружьеца. С какой такой радости будем мы наше оружие в Испанию давать? Что они, эти испанцы, нам сваты или браты?

Тухачевский весело рассмеялся. Даже на сухом лице Уборевича отблеск улыбки проскользнул яснее обычного.

– Так вам, значит, товарищ Дегтярев, жаль испанцам оружие посылать?

– А вестимо жалко. Не такие уж мы богатеи, чтобы чужим свое добро выбрасывать. Ведь для новой винтовки сколько миллионов пудов металла понадобится. Это же наше богатство. Народное, кровное, расейское… Верите, товарищ маршал, в деревнях сковород, пил, топоров – ничего такого нет. А тут наш металл – пожалте – каким-то испанцам. Да, почему это такое? Разве ж это справедливо? Мы тут надрываемся, новую жизнь строим, а тут?.. Ведь и без того нам не так уж легко… Ведь все на войну, да на войну. И силы, и металл, и время, и труд. Разрешите мне по совести, по-стариковски, сказать вам, товарищ маршал. Право, пролетарии и в деревне, и в городе сумлеваются. Неужто в самделе для войны так много нужно? Нам бы ведь теперя спокойно жить начать, бедность нашу превозмочь, а не все к войне, да к войне готовить. Вы уж простите, что я так прямо, по-стариковски, сказал, да только наболело все это…

Тухачевский взглянул на Уборевича и оба поняли старика.

– А видите ли, товарищ Дегтярев… Как вас по имени, отчеству?

– Платон Евсеич.

– Да, Платон Евсеевич… Нам тоже все это нелегко для всех объяснить. Военное дело, сами знаете, молчаливое дело. Не можем мы кричать, что враги и какие именно на нас броситься собираются… Вы – человек старый, бывалый. Помните, как ни в японскую, ни в великую войну Россия не была готова. И сколько из-за этой неготовности зря положили людей… Ну, так вот, теперь нам грозит война еще более страшная. Это я вам лично говорю, Платон Евсеевич. Как старому, опытному человеку, нашему конструктору. И не для пересказа дальше… Так вот и думаем все мы, – кого страна поставила защиту подготовить, – что лучше уж быть сильнее, чем слабее. Так ведь?

Внимательно слушавший старик, медленно кивнул головой.

– Это точно. Такого позора, как под Цусимой, да в Восточной Пруссии, да под Карпатами нам более не надоть.

– Вот вы и сами это чувствуете. А теперь ведь война изменилась. Теперь нужно воевать не столько кровью, сколько металлом… И если крестьянину теперь кос не хватает, зато в будущей войне он не будет вынужден с голыми руками на пулеметы лезть. А насчет Испании вы не беспокойтесь – много мы туда не даем: самим нужно. Для нас Испания вроде военного полигона: проверка нашего нового оружия. И если на той войне, на чужой крови, выяснятся недостатки наших самолетов, танков, оружия – мы тогда заблаговременно до нашей войны сумеем все нужное исправить и наладить. Мы туда не столько ребят, сколько свои машины посылаем. Товарищ Сталин дал ясную директиву, утверждая план помощи Испании – «подальше от артиллерийского огня»… Так что, для нас Испания это только проверка нашей подготовленности. Вы, как старый, бывалый человек, знаете, что недостаток подготовки в мирное время – на войне кровью оплачивается… А мы хотим народную молодую кровь сохранить. Пусть лучше теперь пот и даже слезы льются, чем потом кровь. Вот поэтому мы теперь и не боимся напряжения, и хлеб и нефть запасаем. Потом поздно будет… Конечно, простой народ этого понять, не может. Ему, – как говорится, – «вынь, да положь». Ну, мы все о будущем думать должны. Спасибо вам, Платон Евсеевич, что вы мне откровенно про ваши сомнения сказали. Я вам тоже так же откровенно отвечаю. Если вам случится, – потолкуйте обо всем этом с вашими рабочими. Вам ведь теперь ясно, почему такое напряжение необходимо для страны.

Старый мастер с чувством уважения и благодарности поглядел на серьезное, твердое лицо Тухачевского.

– Чего ж тут не понять? Все понятно, Ваше Превосходительство, товарищ маршал (Тухачевский и Уборевич переглянулись, скрывая улыбки), а только… вправду ли война так близко?

Тухачевский поглядел на стенные часы и стал выбивать трубку.

– Ох, Платон Евсеевич, – вздохнул он. – Рад бы вам сказать в этом отношении что-либо утешительное, да совесть не позволяет. Хорошо, если еще лет пяток спокойно проживем, да и то вряд ли. Вернее, что много меньше… Понимаете теперь, почему я прошу вас ускорить изготовление вашей прекрасной винтовки?

Старик свернул свои чертежи, застегнул чехол, выпрямился и сурово ответил:

– Ежели надо, об чем тут речь. Заверяю вас, товарищ маршал, все будет, как вы приказали…

Когда за старым мастером закрылась дверь, военные поглядели друг на друга.

– Каков старик? Золото!.. Надо поскорее в ТОЗ телеграмму дать.

Маршал направился к своему письменному столу и, смеясь, сказал, указывая на свою автоматическую ручку.

– Это вот мой меч, которым я воюю…

– А знаешь, между прочим, что я о винтовке Дегтярева думаю? – спросил Уборевич.

Тухачевский поднял голову от стола, за которым писал.

– Ну?

– Да вот, недолго будут служить нам эти винтовки. Скоро их придется в архив сдать.

– Это почему? – удивленно спросил маршал.

– Видишь ли, Миша. Новая техника и тактика скоро иные задачи «царице полей» – пехоте дадут… Основную огневую работу тяжелые виды оружия делать будут. А пехота налегке будет. Ей дальше, чем метров на сто, и стрелять то не придется. С ручными пулеметами закрепляться будут.

– Ну, ты – известный фантазер, – улыбнулся Тухачевский. – А впрочем, – задумчиво протянул он, – может быть, ты и прав, как прав и Дегтярев насчет штыков, – все в архив сдадим.

Потом он тряхнул головой.

– Ладно, дружище! Так ты не забудь моих слов насчет армии. Присматривай среди своих командиров толковых ребят, которые… которые, словом, понимают. Стычка с Ягодой, боюсь, неизбежна и на армию попробуют накинуть петлю. Я тогда на дыбы стану: не за себя, за армию. Поддержи меня тогда!

– Понятно, – еще раз просто повторил Уборевич. – Прицел, Миша, у нас большой, русский. Как это где-то писалось: «Блажен, кто свой челнок привяжет к корме большого корабля…» Наш с тобой корабль – Россия. Его-то из вида не потеряем!..

Он еще раз крепко пожал руку Тухачевскому и вышел…

* * *

Через несколько минут маршал приветствовал в своем кабинете второго заместителя наркома обороны, начальника ПУРККА Гамарника. Это был высокий, худощавый, сутулый еврей с длинной, выхоленной, темной бородой и умными, мягкими глазами. Он принес Тухачевскому на согласование новую инструкцию политработникам армии о прошедших политических процессах.

Предложив гостю коньяк и сигары, Тухачевский погрузился в чтение. Перед ним замелькали стереотипные фразы и выражения: «презренные троцкисты», «бешеные, гнусные наемники капитала», «шпионы» и прочие. Почему, собственно, старая партийная гвардия, на двадцатом году победы Октября, стала вдруг «изменять» революции – в инструкции объяснено не было. Да и действительно, как можно было объяснить расстрел людей, связавших свои имена с «Алой принцессой революцией» еще во времена императоров; людей, прошедших годы тюрем, каторги, ссылок, работавших вместе с Лениным в критические времена 1917–18 годов и теперь «вдруг» оказавшихся предателями… Тонко улыбнувшись, Тухачевский поставил свои инициалы на проекте инструкции. По принятому порядку, все заместители Ворошилова заранее согласовывают между собой все важнейшие приказы и инструкции.