Фиктивная жена (для бабули)

Я останавливаюсь.

Нет, я знала, что мужчины так спят. Это логично. Это нормально. Я взрослый человек и видела мужчин без футболки, это совершенно обычное явление, которое не требует никакой особенной реакции, просто…

Он хорошо выглядит.

Это несправедливо. Успешный, умный, кофе варит в турке - и еще вот это. Широкие плечи, округлые мышцы, подтянутый живот…

«Прекращай, - приказываю. – Он просто сидит и все».

И это самое неприятное, что он не делает ничего специального. Просто сидит и смотрит в телефон. Совершенно обычно. Как будто так и надо. Он поднимает взгляд. Смотрит на меня. На коров. На ромашки. На коров снова.

- Это... - начинает он.

- Не надо, - говорю я.

- Я только хотел...

- Макс. Не надо.

Пауза.

- Коровы, - говорит он все-таки.

- Они в венках, - говорю я с достоинством. - Это нарядно.

Он смотрит на меня еще секунду. Уголок губ - тот самый.

- Нарядно, - соглашается он и возвращается к телефону.

Я иду к кровати. Ложусь у стенки. Натягиваю одеяло до подбородка. Смотрю в потолок. Потолок здесь с лепниной. Завитки, цветочки, в центре - большая розетка под люстру. Совсем другое дело.

Макс кладет телефон. Ложится рядом. Кровать большая. Между нами - честные полтора метра пространства, нейтральная полоса, ничейная земля. Все нормально.

- Спокойной ночи, - говорю я.

- Спокойной ночи.

Темнота. Тишина. За окном шумит сосна - монотонно, убаюкивающе.

"Все нормально, - говорю я себе. - Спи".

Через двадцать минут мне жарко. Не просто жарко - невыносимо. Фланель - это, конечно, уютно, это, конечно, мягко, но фланель плюс одеяло плюс батарея, которую бабушка непонятно зачем включает в августе, - это уже испытание на выживание.

Я осторожно сбрасываю одеяло. Лежу поверх. Через пять минут все равно жарко. Я смотрю в потолок.

"Просто расстегни верхние пуговицы, - говорю я себе. - Делов-то".

Но верхние пуговицы - это ладно. Проблема в том, что фланель в принципе не дышит. Коровы в венках живут в тепловой ловушке, и я вместе с ними.

- Ты не спишь, - говорит Макс из темноты.

- Сплю.

- Ты вздыхаешь каждые тридцать секунд.

- Это такое дыхание. Для сна.

Пауза.

- Жарко?

Я молчу.

- Соня.

- Немного, - признаю я.

- Батарею не выключить - у бабушки старая система.

- Черт.

- Можно открыть окно.

- Там сосна шумит.

- Это мешает?

- Не знаю...

Молчание. Потом он говорит - просто, нейтрально, как будто это совершенно обычное предложение:

- Сними пижаму.

Моргаю.

- Что? - говорю я.

- Ну... - он делает паузу. Я чувствую, как до него доходит. - Я имел в виду... можно сменить на что-то... или просто майку...

- Макс.

- Я не это имел в виду.

- А что ты имел в виду?

- Я имел в виду, что фланель теплая, и если надеть что-то полегче...

- У меня нет ничего полегче.

- Тогда можно вообще без...

Он останавливается. Я жду.

- ...без лишних слоев, - заканчивает он. - У тебя же наверное есть майка....

Я смотрю в потолок.

- Макс, - говорю я.

- Что.

- Ты только что предложил мне раздеться.

Пауза.

- Я предложил тебе снять теплую пижаму, - говорит он. - Это разные вещи.

- Это очень похожие вещи.

- Это не...

- Макс.

- Что.

- Ты сейчас оправдываешься.

Молчание. Долгое.

- Да, - говорит он наконец.

- Значит, ты понял, что это прозвучало.

- Да.

Я смотрю в потолок. Завиток. Еще завиток. Розетка.

- Жарко, - говорю я.

- Знаю.

- Предложение было... логичным, - говорю я. - В контексте.

- В контексте, - соглашается он.

- Просто прозвучало не очень.

- Признаю.

Я поворачиваюсь на бок. В темноте вижу его силуэт - он тоже смотрит в потолок, руки за головой.

- Макс.

- Что.

- Ты краснеешь?

- Нет.

- Темно, я не вижу, но мне кажется, ты краснеешь.

- Мне двадцать восемь лет.

- И?

- Я не краснею.

- Ладно, - говорю я.

- Не краснею, - повторяет он.

Я смеюсь. Тихо - чтобы не разбудить весь дом - но смеюсь по-настоящему, хохочу, уткнувшись в подушку. И слышу рядом - низкое, короткое - он тоже. Мы лежим и смеемся в темноте, стараясь не шуметь, и от этого смешнее. Я зажимаю рот рукой. Кровать чуть вздрагивает.

Потом смех утихает. Тишина становится другой - не неловкой. Просто тихой.

- Окно открою, - говорит он.

- Угу.

Он встает. Я не смотрю. Слышу шаги, тихий скрип рамы, и в комнату входит ночной воздух - прохладный, с запахом сосны и травы. Хорошо.

Он ложится обратно.

- Лучше? - спрашивает он.

- Лучше.

- Спи.

- Уже.

Я не сплю еще минут десять. Лежу и слушаю, как выравнивается его дыхание. Как сосна шумит за окном. Как где-то в доме скрипит половица - кто-то идет в туалет, кто-то из детей, наверное.

Полтора метра нейтральной полосы между нами.

Я смотрю в лепнину.

"Он сказал «сними пижаму», - думаю я. - И покраснел. Он покраснел".

Это было смешно.

Это было...

Я не заканчиваю мысль.

Сосна шумит.

Я засыпаю.

Глава 10. Теплые руки и холодные предложения

Просыпаюсь от тепла. Не от жары - от другого тепла. Тихого, равномерного, живого. Я лежу на боку. Это я помню - легла на бок лицом к стенке. Но сейчас что-то изменилось.

За моей спиной - Макс. Не просто рядом. Вплотную. Его рука - тяжелая, теплая - лежит у меня на талии поверх пижамы. Его дыхание - ровное, медленное - у меня в волосах.

Он спит. Я понимаю это сразу - по тому, как он дышит, по тому, как расслаблена рука. Он не делает это специально. Просто - так получилось. Ночью, пока оба спали, нейтральная полоса исчезла.

Я лежу и не двигаюсь.

«Надо отодвинуться», - говорю я себе.

Не двигаюсь. Его рука - теплая. Очень теплая. И тяжелая ровно настолько, чтобы не хотелось ее убирать. За окном - серое утро. Сосна не шумит. Дом молчит.

«Сейчас встану, - думаю я. - Через минуту. Или две».

Его рука чуть сжимается - рефлекторно, во сне. Как будто он нашел что-то и не хочет отпускать.

Я смотрю на голубую стену перед носом. Я должна встать. Это правильно. Это разумно. Это - по договору, буквально, Мы прописывали только необходимый минимум контактов. А сейчас уже явно уже не минимум, сейчас это вообще за пределами всех пунктов.

"Встаю", - решаю я.

Закрываю глаза. И через три минуты снова сплю. Когда я просыпаюсь второй раз - светло. Макс уже не спит. Лежит тихо, рука все еще у меня на талии, но по дыханию я чувствую - он проснулся.

Молчит. И я молчу.

Мы оба делаем вид, что все еще спим - еще секунду, еще две. Как будто пока мы не открыли глаза, ничего не нужно признавать и объяснять.

Потом я говорю - не поворачиваясь:

- Доброе утро.

Пауза.

- Доброе, - говорит он.

- Ты давно не спишь?

- Недавно.

- И молчал.

- И молчал.

Я смотрю на голубую стену.

- Макс.

- Что.

- Ты понимаешь, что твоя рука...

- Да.

- Ты уберешь?

Пауза. Короткая. Почти незаметная.

- Да, - говорит он.

Убирает.

Сразу становится холоднее. Это объективный физический факт, ничего общего с чем-либо другим. Я переворачиваюсь на спину. Смотрю в лепнину. Он смотрит туда же.

- Мы оба просто сместились, - говорю я.

- Вероятно.

- Это не считается.

- Не считается, - соглашается он.

- Хорошо.

- Хорошо.

Лепнина. Завиток. Розетка.

- Коровы, - говорит он вдруг.

- Что?

- На твоей пижаме. Одна из них смотрит на меня.

Я скашиваю взгляд на плечо. На плече - корова. Большие глаза, венок из ромашек, выражение глубокого внутреннего покоя.

- Она не осуждает, - говорю я.

- Похоже, что нет.

- Ей хорошо. Ей вообще всегда хорошо.

- Завидую, - говорит Макс.

Я поворачиваю голову. Он поворачивает голову. Мы смотрим друг на друга - близко, подушки рядом, утренний свет в окне.

У него взъерошенные волосы. Первый раз вижу его с по-настоящему взъерошенными волосами. Не «не уложены» как тогда ночью на кухне - а именно взъерошенные, как бывает только после настоящего сна. И от этого он другой. Не владелец «Grand Soleil», не человек с платком и идеальной посадкой костюма.

Просто Макс.

- Дядя Слава…, - шепчет.

- Чего?

- Уже встал.

- По звуку понял?

- По запаху. Он всегда жарит яичницу с утра.

Из-за двери - далекий шум. Детские голоса, чьи-то шаги, хлопает дверь. Мы еще секунду лежим.

Потом я встаю. Иду в ванную. Закрываю дверь. Стою у зеркала. Волосы - катастрофа. На щеке - след от подушки. Корова на плече смотрит с невозмутимым спокойствием.

Я смотрю на свое отражение.

"Это не считается, - говорю я себе. - Мы договорились. Не считается".

Мое отражение молчит. Но улыбается.

Воскресный завтрак у бабушки - это отдельный вид спорта. Блины, омлет, сырники, варенье трех видов, свежий хлеб, масло, мед и что-то, что тетя Рита называет «пирожками по-домашнему» и что дядя Слава называет «причиной всех моих проблем».

Я сижу рядом с Максом и делаю вид, что этим утром все абсолютно обычно. Что я выспалась отлично. Что не было никаких рук, никаких взъерошенных волос, никакой коровы на плече.

Макс делает то же самое. Мы оба очень убедительны. Почти.

- Соня, - говорит бабушка, садясь во главе стола. - Как вы спали?

- Отлично, - говорю я.

- Комната удобная?

- Очень.

- Кровать удобная?

Я чувствую, как Макс рядом делает микроскопическое движение - чуть напрягается.

- В самый раз, - говорю я.

Бабушка кивает. В ее глазах - абсолютно невинное выражение, которому я не верю ни секунды.

После завтрака бабушка объявляет, что хочет поговорить. Все расходятся - Лена уводит детей, дядя Слава идет следом с видом человека, которому только что повезло. Остаемся мы с Максом и бабушка. Она садится напротив. Складывает руки. Смотрит на нас - спокойно, внимательно.

- Вы живете вместе? - спрашивает она.

- Да, - говорит Макс.

- Конечно, - говорю я.

Одновременно. Слишком быстро. Слишком уверенно. Бабушка смотрит на Макса. Потом на меня. Потом снова на Макса.

- Я хочу вас навестить, - с ледяным спокойствием.

- Конечно, - говорит Макс. - Когда скажешь - мы...

- Загляну на завтрак. Или на ужин. - встает. - На этой неделе. Или… может быть на следующей? Вы не против?

В интонации - вопрос без вопроса. Макс смотрит на нее. Я смотрю на нее. Мы оба понимаем одновременно: это не про завтрак или ужин, это про то, чтобы мы не знали когда. Чтобы быть готовы всегда. Элегантно, жестоко, по-бабушкински.

- Конечно, - говорю я.

- Будем рады, - говорит Макс.

Бабушка кивает, встает и буквально выплывает из комнаты. Мы с Максом сидим. В гостиной тихо. Где-то в саду дядя Слава хохочет над чем-то своим.

- Она знает, - вздыхаю.

- Не думаю.

- Макс. Она знает!

Он смотрит на дверь, за которой исчезла бабушка.

- Она хочет убедиться, - говорит он. - Не поймать. Убедиться.

Я думаю про это. Про разницу между «поймать» и «убедиться».

«Может быть она хочет, чтобы все оказалось правдой?»- охаю внутри себя. Но тут же отгоняю эту мысль.

- Макс.

- Если она позвонит в дверь в семь утра в среду...

- Мы оба должны быть дома, - заканчивает он.

- Мне надо переезжать.

- Похоже на то.

- Сегодня.

- Да.

Встаю. Одергиваю платье.

- Поехали собирать мои вещи, - говорю я. - И если твоя бабушка явится в семь утра в среду с черепахой под мышкой - это будет на твоей совести.

Он встает рядом.

- Она не носит черепах под мышкой.

- Ты уверен?

Пауза.

- Не полностью, - признает он.

Глава 11. Плющ, Африка и зеленый свет

Моя квартира - ну как моя? съемная, конечно - находится на юге Москвы. Не ближний свет и не дальний, где-то посередине, в районе, носящем гордое название «спальный район», хотя спать там получается не очень из-за шума шоссе.

Мы паркуемся. Макс выходит из машины. Смотрит на дом. Ну да – грустный дом, не то что его навороченный ЖК.

- Второй подъезд, - говорю я. - Четвертый этаж.

- Я понял.

Подъезд встречает запахом - специфическим, который не меняется никогда: краска, бетон, чужая еда и немного кошки. На первом этаже кто-то жарит лук. На четвертом - у соседа слева орет телевизор, у соседки справа - собака слышит нас еще в лифте и начинает возмущаться.

- Это Буся, - говорю я, доставая ключи. - Она всегда так.

Макс кивает. Смотрит на облупившуюся краску на двери.

Я открываю. Делаю приглашающий жест. Он заходит. Оглядывается.

Одна комната, совмещенная с кухней - это называется студия, если хочется современно, или «все в одном», если честно. Диван-кровать у окна, всегда в разложенном состоянии - потому что складывать некуда, мешает стол. Стол - маленький, у стены. Три стула, один сломан - подперт книгой под ножку.

Кухня - два шага от дивана. Плита на две конфорки. Холодильник старый, гудит, дверца держится на честном слове и куске изоленты, которую я прилепила в январе и не убрала. На холодильнике магниты - из мест, где я была, и мест, куда хочу попасть.

На подоконнике - горшки. Это моя настоящая коллекция: здесь те, которые не поехали в студию, самые любимые. Плющ, что ползет по стене уже полгода. Старый фикус с характером. Фиалки, которые цветут вопреки всему.

На стене - полка с книгами. Книги стоят в два ряда, некоторые лежат сверху горизонтально. Рядом - распечатанная фотография: мы с Катей на ее дне рождения три года назад, обе смеемся, обе немного размытые.

Потолок - с Африкой в углу. Желтое пятно, форма которого за три года стала почти родной.

Вот и все. Макс стоит посреди этого и молчит. Я смотрю на свою квартиру его глазами и думаю: ну да. Вот как я живу.

- Не большая, - говорю я.

- Уютная, - говорит он.

- Макс.

- Что.

- Ты не обязан.

- Я не...

- Ты сейчас придумываешь вежливое слово, - говорю я. - Не надо. Я знаю, как это выглядит. Мне не стыдно.

Он смотрит на меня.

- Я не искал вежливое слово, - говорит он. - Я смотрел на плющ. Он большой.

- Полгодика.

- Сам вырос?

- Я помогала. Разговаривала с ним.

- Разговаривала.

- По вечерам. Когда никого нет. - Я пожимаю плечом. - Растения хорошо слушают.

Он смотрит на плющ. Потом на фикус. Потом на фиалки.

- Все заберем?

- Не все влезут в машину.

- Сделаем два рейса.

Я смотрю на него.

- Макс. Тебе не нужно...

- Соня, - перебивает он спокойно. - Ты переезжаешь. Значит, растения тоже переезжают. Показывай, что берем в первую очередь.

Я молчу секунду.

- Плющ, - говорю я. - Плющ берем первым. Он привязан к стене на веревочке, надо аккуратно.

- Показывай.

Пока я собираю вещи - Макс снимает плющ. Я наблюдаю краем глаза: он делает это внимательно, находит каждую веревочку, осторожно отцепляет. Не торопится. Не морщится от того, что это занимает время.

Я складываю одежду в сумку. Одежды немного. Джинсы, три свитера, несколько футболок, одно платье - красивое, зеленое, единственная моя дорогая вещь. Из ящика стола - документы. С холодильника - магниты. Все. С полки - несколько книг. С подоконника - фиалки и фикус. Смотрю на комнату. На диван, который всегда разложен. На стул с книгой под ножкой. На Африку на потолке.

- Готова? - говорит Макс.

- Почти.

Подхожу к стулу под Африкой. Встаю на него. Поднимаю голову - смотрю на пятно вблизи. Оно желтое, с оранжевыми краями, в правом углу немного похоже на рог носорога, если смотреть с определенного угла.

- Что ты делаешь? - спрашивает Макс.

- Прощаюсь.

- С потолком.

- С Африкой.

Пауза.

- С Африкой...

- Три года вместе, - говорю я. - Оно меня знает.

Я слезаю со стула. Беру сумку.

- Все, - говорю я.

Макс смотрит на меня. На пятно. Снова на меня.

- Мы можем приехать в любой момент, - говорит он.

- Знаю.

- Если захочешь...

- Макс, - говорю я. - Я в порядке.

Он кивает. Мы грузимся. Плющ едет на заднем сиденье. Фикус - в ногах. Фиалки - в пакете. Макс едет молча. За окном - Москва, уже вечерняя, с огнями и пробками и людьми, у каждого из которых своя Африка на потолке.

- Макс, - говорю я.

- Что.

- Твой потолок белый.

- Я что-нибудь придумаю, - говорит он.

- Я не поэтому... Честно!

- Разберемся.

Я смотрю на него. На этот профиль - закрытый, но сейчас чуть мягче, чем обычно. На руки на руле, которые не барабанят.

- Спасибо, - говорю я тихо.

- За что.

- За плющ. За два рейса. За то что не сказал ничего про квартиру.

- Там нечего было говорить.

Я смотрю вперед. Подъезжаем к светофору, загорается красный. Останавливаемся.

«Это временно», - говорю я себе.

Но сумка на коленях - настоящая. И плющ сзади - настоящий. И рука Макса на руле - в полуметре от меня - тоже настоящая.

Желтый. Зеленый. Поехали.

Глава 12. Вика и другие неприятности

Зеленое платье я надеваю в последний момент. До этого перемеряла все, что привезла с собой - свитер с джинсами (нет, слишком повседневно), черные брюки с белой рубашкой (нет, слишком офисно), снова джинсы (нет, Макс - человек, который привык к другому уровню ресторанов).

- Соня, - говорит он из коридора. - Нам через двадцать минут выезжать.

- Знаю.

- Ты готова?

- Почти.

- «Почти» - это сколько минут?

- Столько, сколько нужно.

Пауза.

- Это не ответ.

- Макс, - говорю я, - иди кофе что ли на кухне выпей.

Слышу, как он вздыхает, потом уходит. Смотрю на зеленое платье.

Я купила его на свой первый большой гонорар. Как подарок самой себе за то, что я смогла – сама! – смогла открыть цветочную студию. Простое, без украшений, чуть ниже колена, но сидит на мне идеально. В нем я себе даже нравлюсь.

Надеваю. Смотрю в зеркало.

«Нормально, - говорю я себе. - Просто деловой ужин с будущим мужем. Все нормально. Надо просто не уронить ничего и не сказать ничего лишнего».

Последнее - сложнее всего.

Выхожу в коридор. Макс стоит у окна с телефоном. Поворачивается. Смотрит. Не говорит ничего - секунду, две. Просто смотрит. Потом убирает телефон в карман.

- Готова, - говорит он.

- Это был вопрос или констатация?

- Констатация.

Я беру сумку.

- Макс.

- Что.

- Ты смотрел.

- Я всегда смотрю, когда кто-то входит в комнату.

- Не так.

Пауза.

- Поехали, - говорит он.

Ресторан называется «Северный» - из тех мест, куда не ходят случайно. Тихий, темный, с правильным светом и правильным расстоянием между столиками.

Клиента зовут Игорь Петрович. Строительный бизнес, партнерство с «Grand Soleil» на корпоративные мероприятия - я понимаю это из первых пяти минут разговора. Игорь Петрович немолодой, основательный, с женой Тамарой - милой женщиной, которая явно предпочла бы сейчас быть дома с книгой, но сидит с прямой спиной и вежливой улыбкой.

Я понимаю Тамару. Я сама сейчас в похожей ситуации.

- Соня занимается флористикой, - говорит Макс. - Собственная студия.

- О, - говорит Тамара и оживляется. - Цветы - это так красиво. Я сама люблю пионы.

- Пионы - это классика, - говорю я. - Хотя я лично люблю хризантемы.

- Правда? Они немного... - она подбирает слово.

- Серьезные, - подсказываю я. - Да. Но в этом и есть смысл - когда все вокруг кричат, они просто есть.

Тамара смотрит на меня и улыбается уже по-настоящему. Макс, краем глаза замечаю, чуть расслабляется.

Ужин идет хорошо. Игорь Петрович говорит про бизнес - Макс отвечает ровно, точно, по делу. Тамара и я негромко разговариваем про свое. Все правильно, все по плану.

Я даже успеваю расслабиться.

Зря.

Она появляется, когда приносят основное. Я замечаю ее сразу - просто потому что такую женщину нельзя не заметить. Высокая, в черном, красивая. Очень красивая. Входит в зал с двумя подругами, садится через пару столиков от нас. Заказ, смех, бокалы.

И тут она видит Макса. Встает. Идет к нам.

- Макс, - говорит она. Голос низкий, спокойный. - Давно не виделись.

Макс поднимает взгляд. Его лицо меняется. Как тогда, когда он закрывает жалюзи.

- Вика, - говорит он. - Привет.

Он встает. Они не обнимаются. Просто стоят на правильном расстоянии, как люди, которые знают это расстояние наизусть.

- Познакомься, - говорит Макс. - Это Соня. Моя невеста.

Вика переводит взгляд на меня. Медленно. Внимательно. Не агрессивно - что было бы проще. Просто оценивающе - сверху вниз, спокойно, как смотрят на что-то неожиданное. На зеленое платье, на простые сережки, на руки - я убираю руки под стол, потому что у меня всегда есть что-то под ногтями от цветов, сегодня вроде чисто, но все равно.

- Очень мило, - говорит Вика.

Два слова. Интонация вежливая. Но в ней явно слышно "неожиданно, не то, что я ожидала, интересный выбор".

- Спасибо, - ляпаю.

Она переводит взгляд на Макса:

- Увидимся на Дашином дне рождении?

- Вероятно, - говорит он.

- Хорошо, - поворот головы, легкий кивок. - Рада знакомству, Соня.

Уходит. Макс садится. Продолжает разговор - ровно, спокойно, как будто ничего не произошло. Тамара что-то говорит про пионы. Я отвечаю автоматически. А под столом складываю салфетку - раз, два, три - маленький прямоугольник, потом еще меньше, еще, еще...

В машине я спрашиваю сразу.

- Кто это?

Макс поджимает губы.

«Вот только не надо сейчас делать вид, что ты не понял о ком я».

- Вика. Вика Соболева.

- Я поняла, что Вика. Кто она тебе?

Несколько секунд молчит.

- Бывшая, - выдавливает из себя наконец.

- Давно?

- Год назад.

- Долго были вместе?

- Пять лет.

- А это она, которая…, - начинаю я.

- Неважно, - отрезает.

- Понятно.

- Что тебе понятно?

- Что бывшие - это бывшие. Все.

Он хочет что-то сказать. Я вижу это - по тому, как чуть меняется линия челюсти. Но не говорит. Едем молча. За окном - ночная Москва. Огни, витрины, люди. Обычный вечер. Я смотрю на свое отражение в темном стекле. Зеленые глаза. Зеленое платье. Простые сережки.

"Очень мило".

Дома я сразу иду к плющу. Это моя привычка - когда что-то не так, я трогаю листья. Проверяю влажность, осматриваю стебли. Руки помнят, что делать, и голова немного успокаивается.

- Чай? - спрашивает Макс из кухни.

- Нет.

Пауза.

- Есть хочешь?

- Нет.

- Соня.

- Макс, я устала. Можно я просто...

- Что случилось?

Я оборачиваюсь. Он стоит в дверях кухни.

- Ничего, - говорю я.

- Ты разговариваешь с плющом.

- Я не разговариваю.

- Ты шевелишь губами.

Я смотрю на него.

- Я просто думала.

- О чем?

О том, что она красивая. О том, что она из его мира - правильные рестораны, правильные люди, правильная улыбка. О том, что она смотрела на меня как на «очень мило» и это попало точно, потому что я и есть очень мило - съемная квартира, кактус по имени Вася, хризантемы везде, включая нижнее белье. О том, что он закрылся, когда я спросила про нее.

- Ни о чем, - говорю я вслух. - Спокойной ночи.

Иду в спальню. Теперь это моя комната. Очень благородно с его стороны. Поэтому дверь я закрываю спокойно. Без хлопка. Если бы хлопнула – это было бы уже слишком. Лежа в темноте, я смотрю в потолок. Белый. Идеальный. Без единого пятна.

"Африка, - думаю я, - тебя мне сейчас не хватает".

За стеной - тишина. Макс не ходит, не шумит. Просто тишина. Я переворачиваюсь на бок. В голове крутится одно: он сказал бывшая и закрылся. Люди закрываются, когда больно. Или когда не хочется показывать, что больно.

Значит - больно.

Значит - не так уж давно все кончилось.

Значит - очень мило попало в точку, и Вика это знала, когда говорила.

Я закрываю глаза.

"Это договор, - говорю я себе. - Потом развод. Ты знала, на что шла".

Знала.

Но почему-то сейчас это звучит по-другому.

Сосна за окном не шумит - мы в Москве, здесь нет сосны. Есть только город и тишина за стеной.

Я лежу и не сплю.

Долго.

Глава 13. Искусство молчания и другие таланты

Я не дуюсь. Я просто молчу. Это разные вещи. Молчание - это осознанный выбор взрослого человека, который не хочет говорить лишнего. Это зрелость. Это мудрость. Я очень мудрая уже третий день.