Ты нас нашла. Детектив регрессолога. Книга первая

Возможно, задача этой жизни заключалась не в выборе между человеком и волком. Возможно — в праве принять себя целиком, даже если ни один из окружающих миров не умеет назвать твою природу правильно.

Но сеанс не завершился вместе с жизнью волчицы.

Позднее я сама попросила открыть пространство, в котором можно поговорить с душой или наставником, способным ответить на вопросы. Поэтому следующий собеседник не появился без приглашения: я целенаправленно позвала того, кто готов был прийти.

Участница почувствовала присутствие.

— Как я могу к вам обращаться?

— Гость.

Я попросила направить на него свет, чтобы рассмотреть яснее. Но даже внутри белого свечения фигура оставалась чёрной — не угрожающей и не нападающей, а просто тёмной, почти плоской.

В тот период одного этого признака мне могло хватить, чтобы насторожиться. Однако Гость не говорил о власти, страхе или подчинении.

Он сказал, что пришёл с посланием для меня.

— Нам нужно дать свет.

— Я даю мало света?

— Мало.

— Как мне давать больше?

— Учись.

Затем появились ещё две короткие формулы:

— Быть ярче.

— Открыться.

Чёрная фигура говорила о свете.

Я не знаю, кем был этот Гость внутри трансового пространства. Он не назвался Александром. Не объявил себя тёмной сущностью и не объяснил, почему сохранял чёрный облик даже в потоке света. Поэтому я не стану присоединять его к уже знакомым именам или придумывать ему природу.

Для моего исследования важнее другое: внешний вид собеседника и смысл его слов не совпали. Чёрное не стало автоматически злым, как волки не оказались чудовищами только потому, что люди привыкли их бояться.

В одной встрече дважды повторилась одна и та же ошибка первого взгляда.

Стая у окна оказалась защитой.

Безымянный чёрный Гость заговорил о свете.

Я не знаю, была ли эта история воспоминанием о прошлой жизни, самостоятельной вселенной, открывшейся в трансе, или особым языком души, рассказывающим о свободе и принятии. Я не выбираю одну версию, чтобы отменить остальные. Мир волчицы имеет право остаться таким, каким его увидела участница.

Но я знаю, что эта история действительно разворачивалась во время сеанса. Она не была заранее написана мной. Я не предлагала участнице ни ночного дворцового сада, ни тайного возлюбленного, ни кареты, ни волков у окна, ни старую волчицу на закате. Эти образы сообщала она.

Мои вопросы помогали двигаться внутри истории и одновременно влияли на её форму. Я уточнила её слова формулой «ты тоже волчица?», предлагала возможные причины поступков отца и продолжила после просьбы не смотреть. Честность требует показать это влияние, но влияние ведущей не означает, что всё содержание было ею внушено.

Если убрать эти обстоятельства, получится более безупречная мистика — и менее правдивая книга.

Для меня регрессология постепенно становилась искусством одновременно хранить тайну иных миров и различать собственную ответственность: где человек свободно разворачивает образ, где вопрос помогает ему приблизиться, где уточнение сужает возможный ответ, а где ведущая рискует услышать то, что надеется услышать. Такая честность не разрушает мистику — она бережёт увиденное от подмены.

В начале сеанса я помогала участнице открыть дверь, которая долго не поддавалась. Я верила, что за ней может находиться ответ и моя задача — помочь человеку приблизиться к нему.

Я верю в это и сегодня, но понимаю сопровождение точнее. Страх не всегда означает, что дверь должна остаться закрытой. Иногда он показывает, насколько важное переживание находится за порогом. Тогда нужно не толкать человека внутрь и не решать за него, как он будет себя чувствовать, а замедлиться, сохранить контакт и пройти открывшийся путь вместе. Осознание не стирает произошедшего, но способно освободить от тяжести памяти, которую человек прежде нёс, не понимая её.

Но история волчицы всё-таки оставила нам свой вопрос.

Кого в ней следовало бояться?

Волков, которые пришли к окну и защитили ту, кого приняли в стаю?

Или людей, которые называли её дочерью, но решили за неё, кого любить, где жить и какой ей позволено быть?

В материалах этого дела нет окончательного ответа.

Есть только девушка, которую люди увезли из дома в карете, — и волчица, которая умерла в своём лесу свободной.

«Иногда лишь те, кого называют дикими, умеют принять нас без попытки приручить».

ГЛАВА 05. Кукла в витрине

— Вот здание с витриной. Я бы туда посмотрела.

Вера стояла посреди огромного шумного города.

Несколько минут назад вокруг неё была сухая земля с мёртвыми деревьями. Потом пространство сменилось: она увидела город с крыши высокого дома, спустилась по пожарной лестнице и оказалась среди машин, сигналов, гигантских экранов и человеческой суеты.

Вдалеке показались пальмы и океан.

— Это Лос-Анджелес.

Она говорила от первого лица, будто не наблюдала за неизвестной женщиной, а уже находилась внутри её жизни. На ней были шорты и короткий топ. Она чувствовала тёплый воздух, видела свои стройные ноги, но не могла рассмотреть лицо.

Поэтому я спросила, нет ли рядом зеркала или другой отражающей поверхности.

Вера сама выбрала витрину.

В отражении появилась молодая высокая женщина с тёмной кожей, короткими кудрявыми волосами, большими глазами и белыми зубами. Вера долго перечисляла детали её внешности, словно рассматривала человека, чья красота не требовала доказательств.

— Молодая. Красивая. Стройная. Лёгкая.

Это слово — лёгкая — повторилось несколько раз.

За женщиной словно не тянулось ничего тяжёлого. Ни забот, ни усталости, ни необходимости бороться за место в жизни.

Так казалось у витрины.

Её звали Джессика.

У неё был большой дом с видом на океан, муж и двое детей — мальчик и девочка одного возраста. Муж любил её. В доме было всё, что могло бы подтвердить простую и благополучную жизнь.

Я предложила немного побыть рядом с семьёй.

— Нет.

Ответ прозвучал сразу.

— Куда тебе хочется?

— На океан.

Там был закат, волны и красивое небо. Джессике хотелось смотреть на воду, а не оставаться среди людей, которые считались её близкими.

Тогда я ещё не поняла, что это была первая улика.

Я попросила показать один из главных дней её жизни.

Вера увидела праздник на крыше дома. Воздушные шары, накрытый стол, множество еды и около десяти гостей. Все пришли ради Джессики. Все радовались ей.

Но сама она смотрела на них так, будто попала на чужой праздник.

— Они мне все радуются, а мне не весело.

— Что тебя расстраивает?

— Я не знаю.

Мы задержались у праздничного стола. Я просила описывать детали, надеясь, что среди них обнаружится причина.

— Они все чужие, как будто бы. Я не знаю, чему они радуются. Я с ними — и не понимаю их. Как будто у всех праздник, а я чувствую себя чужой на этом празднике.

Внешне Джессика находилась в центре происходящего. Внутренне её там не было.

Следующий главный день открылся белым платьем, зелёным газоном, алтарём под открытым небом и рядами стульев для гостей.

Это была её свадьба.

Жених стоял рядом. Но, глядя на него, Джессика хотела увидеть другое лицо.

— Мне хочется, чтобы это был другой человек.

Рядом находилась её мама. Вера сказала, что Джессика любила её. Среди множества гостей это чувство прозвучало ясно — как будто любовь существовала, но была направлена не туда, где её ожидали увидеть.

Потом появились новорождённые близнецы.

Джессика держала мальчика и девочку на руках. Муж стоял рядом, счастливый, и смотрел на детей.

— Я вижу, как он рад, — сказала Вера. И после короткой паузы добавила: — Я его не люблю.

В её рассказе не было ненависти к мужу. Не было обвинения или желания причинить ему боль. Было другое: человек рядом отдавал ей чувство, на которое внутри не возникало ответа.

Дом, океан, свадьба, дети, любовь мужа — всё находилось на своих местах.

Кроме самой Джессики.

Я попросила перейти в последний день её жизни.

Но Вера увидела не дорогу и не машину.

Сначала она увидела детей.

— Я как будто смотрю на них, но они меня не видят.

Рядом с ними находилась другая женщина — возможно, няня. Джессика пыталась понять, где она и почему никто не замечает её присутствия.

Картина начиналась уже после смерти.

Я предложила вернуться немного назад и посмотреть, что к ней привело.

Появилась машина. Музыка. Джессика ехала домой и танцевала за рулём. Дорога была узкой, с горой по одну сторону. Потом произошло столкновение.

— Авария.

И почти сразу:

— Но я не верю, что умерла. Я как будто продолжаю жить.

Она стояла возле разбитой машины. Вокруг собирались люди. Внутри оставалось её тело, а сама Джессика всё ещё считала себя той женщиной, которая только что слушала музыку и возвращалась домой.

Она не могла сразу признать собственную смерть.

Возможно, поэтому первый образ последнего дня показал её дома рядом с детьми. Она уже была невидимой, но ещё продолжала привычное движение своей жизни: смотрела на них и не понимала, почему они не отвечают.

Когда история закончилась, я спросила, для чего Вере показали именно эту жизнь.

Ответ дал тот голос, который тогда я называла подсознанием:

— Научиться любить того, кто любит тебя.

Вера добавила:

— Больно так говорить.

На этом первое расследование Джессики могло закончиться.

Женщина не любила мужа, хотя он любил её. Искала другого. Не сумела почувствовать себя своей среди семьи и друзей. Умерла и не смогла сразу уйти от детей.

Вывод казался понятным: она не приняла любовь, которая уже находилась рядом.

Но он был слишком простым.

В нём Джессика почти незаметно превращалась в виноватую. Ей дали красивую жизнь — а она не оценила. Её любили — а она не ответила. У неё были дети — а сердце не изменилось.

Тогда я ещё не знала, что мы увидели только внешнюю сторону витрины.

После истории Джессики первое путешествие Веры продолжилось.

Вместо другого человеческого дома возникло чёрное небо и огромное близкое солнце. Вера видела множество планет и звёзд, но не могла найти у себя привычного тела.

— Я что-то живое. Но не знаю, что это.

Рядом находилось много таких же существ. На мой вопрос об их задаче Вера ответила, что они оберегают Землю и управляют чем-то вокруг неё.

— Здесь жизнь бесконечна?

— Здесь нет времени. Нет отрезка, когда она закончится.

Я не соединяю эту картину с Джессикой. Вера не говорила, что женщина у витрины стала одним из хранителей или пришла оттуда. Это были разные части одного путешествия.

Но рядом они создавали странный контраст.

Сначала — женщина, которой было дано красивое человеческое тело, но которая словно не могла жить внутри него.

Потом — нечто живое без привычного тела, существующее вне времени.

Тогда я ещё только начинала исследовать такие переходы. Мне хотелось спрашивать дальше: что такое жизнь, если у неё нет тела? Что остаётся, когда тело погибает? Почему в одном мире существо не знает смерти, а в другом женщина не может поверить, что уже умерла?

Ответов не было.

Оставалась витрина.

История Джессики не отпустила Веру и после того погружения. В её памяти сохранилась лёгкая, яркая, независимая женщина, будто образ жизни, к которому хотелось приблизиться.

Через несколько последующих встреч Вера пришла с другим запросом. Ей хотелось понять, почему она ограничивает собственные желания, зависит от мнения близких и боится позволить себе больше, чем имеют люди её рода.

В ответах возникло дерево.

Вера увидела себя одной из его ветвей. У каждой ветки был свой путь, свой ветер и свои плоды, но все они оставались связанными общими корнями. Если одна ветвь расцветала, пока другие засыхали, ей начинало казаться, что она не имеет права сохранять свои плоды.

Голос говорил: сломать себя и уйти от дерева — не единственный способ стать свободной. Иногда помочь роду можно не отказом от собственной жизни, а примером того, как ветвь выдерживает ветер и выращивает новый сад.

Именно внутри этого разговора снова появилась Джессика.

Не я решила внезапно вернуть Веру к прежней истории. Сначала прозвучало, что после первого путешествия в памяти осталось нечто нераспознанное. Мы увидели слишком много внешнего и задали слишком мало вопросов самой Джессике.

— Мы можем туда вернуться? — спросила я. — Хотя мы уже там были.

Ответ сравнил возвращение со старым фотоальбомом.

Джессики там больше не было. Но осталась память, которую можно было открыть ещё раз, уже зная, что нынешняя жизнь Веры — другая история и другой путь.

Я спросила разрешения.

Вера согласилась.

И снова оказалась перед той же витриной.

На этот раз я не попросила перечислять рост, волосы, фигуру и одежду.

— Опиши это тело так, как ты чувствуешь его изнутри. Не так, как его видят другие. Каково тебе быть внутри него?

Ответ изменил всё дело.

— Кукла.

— Что чувствует кукла?

Вера долго подбирала слова.

— Это какое-то неживое тело. Оно вообще не живое. Твёрдое. Хрупкое.

В первый раз отражение казалось воплощением лёгкости. Теперь та же красота оказалась оболочкой, которую нельзя согнуть, испачкать или выпустить из рук.

— Это восхищение? — спросила я.

— Нет. Это страдание.

Джессика объясняла: если исчезнет её внешность, исчезнет и всё, что у неё есть. Дом, город, муж, внимание окружающих — вся жизнь словно была поставлена на одно тело.

И это тело не принадлежало ей.

— Его владелец — все вокруг. Они диктуют стандарт, каким оно должно быть. А я только учусь получать от этого удовольствие. Но его нет.

Появился и ответ на вопрос о другом мужчине, которого она хотела видеть вместо жениха.

Рядом с ним можно было расслабиться. Ему не требовалось, чтобы она всё время оставалась картинкой.

Но даже желание другой любви не освобождало Джессику от витрины. Она слишком рано узнала, что красота — её главный капитал, защита и единственное понятное право на внимание.

— Кто я без этой внешности?

Страх жил не перед зеркалом.

Он жил за ним.

Я спросила, когда Джессика впервые поняла, что её внешность может дать ей больше, чем усилия, знания или собственный выбор.

— В первый день жизни.

Мама взяла новорождённую девочку и сказала, какая она красивая.

В три года были дорогие платья.

В шесть — сцены и фотоаппараты.

В восемь — подиум и лучшие наряды.

— Уже тогда была решена моя судьба. Я понимала: можно быть просто красивой, и этого достаточно, чтобы у меня было всё.

Но за каждым подтверждением красоты исчезало что-то другое.

Ребёнок узнавал, как на него нужно смотреть, но не узнавал, кем можно быть, когда никто не смотрит.

— Любовь мне неизвестна, — сказала Вера от имени Джессики.

Она вспомнила мужа. Праздники, которые он устраивал. Его радость на свадьбе и рядом с детьми.

— Это было классно. Но не имело глубокого смысла.

Она видела, как муж и дети любят её, и сожалела, что не может ответить тем же.

Во втором путешествии это прозвучало уже не как неблагодарность.

Джессика не отвергала известное ей чувство.

Она не знала, как оно переживается изнутри.

Даже любовь матери в её рассказе имела форму витрины.

— Я была для неё куклой. Она любила меня, но как куклу.

Если девочка плакала, слёзы могли испортить лицо. Если ела сладкое, могла измениться фигура. Право на материнское восхищение связывалось с условием: оставаться красивой.

Мама будто создавала в дочери ту женщину, которой сама когда-то хотела стать.

Так это увидела Вера внутри истории. Я не могу знать, какой была настоящая семья этой женщины и существовала ли она в земной истории именно так. Но в мире Джессики смысл оказался ясным: её научили быть объектом любви раньше, чем позволили стать человеком, способным чувствовать любовь.

Она надеялась, что материнство изменит её сердце.

— Я очень хотела детей. Думала, что с ними что-то изменится. И ничего не произошло.

Потом прозвучала одна из самых горьких её фраз:

— Бог так сильно меня любил, что дал сразу двоих — чтобы наверняка пробить моё каменное сердце.

Но близнецы не могли научить мать тому, чего она сама не получила без условий. После смерти Джессика увидела, что её мама отдаёт внукам свободу, тепло, праздники и простые радости — всё то, чего не сумела дать дочери.

Вера сказала, что Джессика была этому рада.

Не потому, что смерть стала правильной ценой.

Не потому, что дети должны были расти без неё.

А потому, что любовь всё-таки нашла дорогу к ним, пусть уже не через мать.

Первое путешествие задавало вопрос:

почему женщина, у которой было всё, не любила тех, кто любил её?

Второе изменило сам вопрос:

как человек может отдавать любовь, если всю жизнь его учили только заслуживать восхищение?

Это была не новая версия, придуманная ради оправдания Джессики. Она появилась при возвращении к тому же месту, с которого началось первое расследование: к витрине.

Изменилась только точка зрения.

Сначала мы смотрели на женщину снаружи.

Теперь спросили, каково ей внутри.

В конце я предложила закрыть старый фотоальбом. Мы не стирали историю и не объявляли её окончательно разгаданной. Вера забирала из неё то понимание, которое смогла получить, а остальное оставляла Джессике, её времени и её миру.

Я ещё долго думала о двух отражениях одной женщины.

В первом она была лёгкой.

Во втором — твёрдой и хрупкой.

В первом обладала всем.

Во втором не владела даже собственным телом.

В первом не смогла принять любовь.

Во втором призналась, что никогда не знала её без условий.

Так я получила один из первых уроков будущего детектива: найденный ответ не всегда завершает дело. Иногда он всего лишь показывает, какой вопрос мы забыли задать.

Мы закрыли альбом.

Но витрина осталась.

Теперь она отражала уже не красоту Джессики.

Она отражала цену жизни, которую все считали идеальной.

«Иногда, чтобы увидеть человека, нужно перестать смотреть на его отражение».

ГЛАВА 06. Тот, кто перестал быть обезьяной

Первое, что он сообщил мне о себе, было очень простым:

— Я люблю бананы.

Вера лежала с закрытыми глазами, но говорила от лица маленького самца обезьяны. Он сидел высоко на ветке, перебирался с дерева на дерево и был совершенно счастлив.

— Почему тебе так весело?

— Я могу туда и обратно узнавать этот мир. Прыгать на другую ветку — и опять сюда. Мне классно.

Он не просто находился среди джунглей. Он чувствовал себя их частью.

— Я есть то, что вокруг. Всё живое.

Светлые круги вокруг глаз выделяли его среди остальных. Тело покрывала шерсть одного цвета, длинный хвост закручивался вокруг ветки, а острые зубы напоминали, что этот весёлый детёныш мог за себя постоять.

Он был молод, непоседлив и постоянно убегал от семьи.

— У меня очень строгий папа. Он ругается. А я люблю джунгли.

Мать тревожилась и повторяла, что однажды он доиграется. Остальные жили привычной жизнью, а ему всё время хотелось узнать, что находится дальше.

Стая разговаривала звуками. Каждый отдельный крик имел значение, понятное своим. Имена им были не нужны. Родство узнавали иначе — по совпадающим отметинам на ладонях.

Он родился одним из троих детёнышей. Рядом появились две сестры, а он оказался единственным мальчиком в тройне. Под пальмой, у самого моря, их окружали взрослые. Мать кормила их молоком, которое в его памяти имело вкус бананов.

В этой жизни было много радости.

Однажды к берегу приплыл корабль с туристами. Люди смеялись, приманивали обезьян и обращались с ними как с забавными игрушками.

Стая дождалась ночи.

Когда люди уснули, обезьяны пробрались на корабль. Открывали оставленные чемоданы, уносили еду, вещи и блестящие украшения. Для туристов они были существами, которых можно подразнить. Но ночью те, кого не считали разумными, организовали настоящее ограбление.

В голосе Веры слышалось удовольствие от этой победы.

Был и другой день — уже не смешной.

На территорию пришла чужая стая. Началась жестокая схватка. Герой был тяжело ранен, но его семья удержала своё место. Он знал, что принадлежит этим джунглям и этим обезьянам.

Поэтому следующие слова прозвучали неожиданно:

— Я скоро буду человеком.

— Откуда ты это знаешь?

— Мама говорит. Она всё чувствует.

Мать будто родила его именно для перехода. Она объясняла, что люди и обезьяны не так далеки друг от друга, как думают туристы. Люди видят другое тело и потому не узнают в нём равного.

В мире, который открывался Вере, путь начинался задолго до человеческой жизни.

Сначала душа была частью природы — листом, деревом, чем-то живым. Затем становилась животным. Потом обезьяной. И только после этого человеком.

— Когда мы становимся людьми, мы должны помнить, что раньше были природой, — говорил он. — Всё вокруг — это тоже мы, только раньше. И когда-нибудь этот лист станет человеком.

Я спросила, что происходит после человеческой жизни.

Он ответил почти с детским нетерпением:

— Мне сначала надо стать человеком.

Пока существовала только одна задача.

Главная миссия — стать человеком.

Но для этого ему предстояло перестать быть обезьяной.

Когда я попросила показать последний день той жизни, радость исчезла.

Перед ним был плот.

Мать усаживала сына на связанные между собой брёвна и толкала их в воду.

— Зачем она посадила меня на плот? — возмутился он через Веру. — Мы не любим воду. Мне это не нравится. Я умру?

Мать плакала, но продолжала толкать плот от берега.

Так приказал вожак.

Детёныш больше не подходил стае. Чтобы оставаться среди обезьян, нужно было быть обезьяной до конца, а он слишком стремился за пределы известного. Его любопытство перестало быть просто игрой и стало нарушением порядка.

— У меня не получается до конца быть обезьяной, — объяснил он. — Я слишком хочу приключений. Значит, мне уже пора дальше.

Вожак решил отдать его природе — пусть она сама определит, что с ним делать.

У матери не было безопасного выбора. Если бы она отказалась, из стаи изгнали бы и её, а остальных детей отняли.

Она отправила сына одного в открытое море.

Плот медленно уходил от берега. Солнце поднималось всё выше. Вокруг не было ни веток, ни листьев, ни родных отметин на ладонях.

Только вода, которой обезьяны боялись.

Он лежал на плоту под беспощадным солнцем, пока силы не ушли. Потом просто уснул.