Полная версия
Пересматриваю оценку события. Сев по нас. пункту Ключевой не был направлен против населения. Население — фитиль. Сев был направлен по Изделию-74.
Кто-то кормит воду. И когда она наестся, то, что мы называем «набуханием», будет не над посёлком.
Оно будет под ним.
* * *
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
Кольцо
В воскресенье, за день до отъезда, Артём сделал два прощальных визита. Официально — ни одного: инспектору режимных объектов прощаться по адресам вспышки не полагалось. Он пошёл как человек. Он пока ещё помнил, как это.
Клюев открыл сразу — и Артём не сразу понял, что не так. Потом понял: Клюев был в очках. В её очках, на цепочке, +3,5. Под мышкой — сложенная газета с недорешённым кроссвордом.
— А, лейтенант, — сказал он. — Заходи. Чаю?
На кухне было чисто, по-мужски голо, и только на столе, на чистой салфетке, лежала ложка, которую никто не собирался убирать. Скатерть — та, воскресная — так и лежала на столе, теперь под клеёнкой: стирать её Клюев, понял Артём, не стал и не станет, и маленькое тёмное пятно просвечивало сквозь клеёнку, как вмёрзшее в лёд. Жизнь стояла на своих местах — так стоит мебель в комнате, откуда вынесли главное.
— Вы же в них видите? — спросил Артём про очки, кивнув. — Диоптрии же чужие.
— В том и штука, что вижу, — спокойно сказал Клюев, наливая. — Лучше, чем в своих. Только в них всё какое-то… ближе. Вон, кроссворд решаю без лупы. А вчера в окно посмотрел — а там вода. У нас из окна воды не видать, лейтенант, у нас четвёртый дом, двор и котельная. А в них — видать. — Он снял очки, сложил, посмотрел на них без страха, буднично. — Я их теперь на ночь снимаю и в футляр запираю. На защёлку. Смешно?
— Не смешно, — сказал Артём.
— Вот и я думаю — не смешно. — Клюев отхлебнул. — Ты ведь прощаться пришёл. Уезжаешь. Ну, дело молодое, служивое… Ты вот что. — Он поставил чашку и некоторое время двигал её по столу, как двигал тогда кепку Свириденко, подбирая слова из какого-то тяжёлого, глубинного запаса. — Она мне под конец сказала. Валя. Не при вас уже, ночью, я не спал, а она подошла и говорит — тихо так, как расписание объявляют: «Скоро у воды будет много работы. Пусть мальчик едет учёный, а вернётся — пусть будет готовый». Я тогда не понял, к чему. А теперь ты уезжаешь учиться — и выходит, она про тебя. — Он поднял на Артёма глаза, старые, ясные. — Они там, лейтенант, знают наперёд. Она не пугала. Она предупреждала. Разницу понимаешь?
— Начинаю, — сказал Артём.
— Ну и всё. Езжай. — Клюев встал, давая понять, что чай кончился, и уже в прихожей, глядя, как Артём обувается, добавил ворчливо, по-отцовски: — Борщ там столовский не хай. Какой есть — такой ешь. Понял меня?
* * *
Мать жила в деревне, в двадцати минутах от посёлка, в доме, где Артём вырос, — окнами от воды. Окна на воду были в доме всегда, но после того августа отец забил их наглухо и прорубил новое, в другой стене; отца не стало через шесть лет — сердце, — а окна так и остались: слепая стена к воде, и дом, как человек, отвернувшийся от собеседника.
Мать встретила его на крыльце, вытирая руки о фартук, и сказала с порога:
— Ну наконец-то. А я уж банки собрала. На севере огурцов таких нет.
Артём остановился на нижней ступеньке.
Он ещё ничего ей не говорил. Ни про перевод, ни про отъезд, ни про какой север — он и сам ни про какой север не знал; в его бумагах не было слова «север». Он пришёл сказать, что уезжает, и подобрать для этого слова попроще — а слова уже были подобраны. Не им.
— Мам, — сказал он осторожно. — Кто тебе сказал про север?
— Как кто? — Она даже удивилась, наморщила лоб. — Ты и сказал. Или… — лоб разгладился, глаза на секунду ушли куда-то внутрь, будто она читала с внутренней стороны века, — …в письме было? Ну да не путай мать, помню же: перевод с повышением, север, связи не будет месяцами, писать на часть. Я и не жду, что писать будешь. Ты садись, я борщ разогрею.
Опять борщ. Он ел — борщ был материн, настоящий, только сама она сидела напротив как-то слишком спокойно, со спокойствием не своим, выданным, как выдают казённое бельё: чисто, ровно, без единой складки. Четвёртая служба работала аккуратно. «Плановое зашумление родственных связей» — вспомнил он визу на листе согласования. Вот как оно выглядит вблизи. Вот как выглядит забота конторы: твоей матери не будет больно, потому что ей уже всё объяснили. Тебя выписали из её тревог, как Валентину — из ЗАГСа.
— Мам, — сказал он, отодвинув тарелку. — Ты как тут одна? Может, к тётке в район, хоть на зиму?
— Ещё чего, — сказала мать. — Тут дом. Тут вы все. — Она сказала «все» легко, не заметив, и стала собирать посуду. И уже у раковины, спиной к нему, добавила обычным голосом, каким говорят про погоду: — Митенька снился на неделе. Весёлый такой, большенький уже. Говорит: «Мам, ты не бойся, тут хорошо. Скоро увидимся». Я и не боюсь. Что ж бояться, раз хорошо.
Вода из крана шла ровно, блестела на её руках.
Артём сидел не дыша, и в голове у него холодным столбиком, как в отчёте, вставали строчки: фон растёт. Вода наедается. Достаёт уже не только до него — до неё. До всех, у кого на дне лежит своё. «Скоро увидимся».
Уезжая, он сделал то, чего делать не имел права: с автобусной остановки позвонил Вере и попросил, коротко и не по форме, присмотреть. Вера выслушала. Помолчала.
— Дом на Заречной, окнами от воды, — сказала она. Не спросила — сказала. — Я знаю этот дом, Савельев. Он у меня в обходном листе первым номером. С первого дня.
И положила трубку раньше, чем он успел спросить, что это значит.
* * *
До Москвы он ехал обычным поездом, плацкартом, среди обычных людей — и всю дорогу ловил себя на том, что слушает. Женщина за перегородкой рассказывала попутчице, как не вышла замуж в Севастополе, — и Артём почувствовал её слова кожей, как сквозняк. Солдатик у окна жалел, что не попрощался с дедом. Проводница не жалела ни о чём, и рядом с ней было легко, как в тени.
«Вот так это у них, — подумал он. — У нас». Страна за окном лежала огромная, и вся она, сколько её было, сожалела о чём-нибудь — тихо, вполголоса, на верхних полках, — и всё это где-то учитывалось, взвешивалось в ежах и оседало на дно.
На Ярославском вокзале его встретил человек в железнодорожной форме, спросил фамилию, не представился и повёл — не к метро и не к такси, а вдоль платформ, дальше, туда, где кончаются таблички и начинаются служебные тупики. Там стояла электричка. Обычная зелёная электричка в четыре вагона, только окна у неё были закрашены изнутри серой краской, а на борту, где положено быть маршруту, висела табличка: «В ДЕПО».
— Садитесь в третий, — сказал железнодорожник. — В третьем сиденья мягче. Ехать долго.
Сколько «долго», Артём не понял: часы в телефоне сначала показывали время, потом показывали разное время, потом телефон извинился и выключился. Электричка шла то быстро, то очень медленно, несколько раз стояла — подолгу, в полной тишине, и во время одной из стоянок снаружи, по обшивке, кто-то провёл — мягко, вдоль всего вагона, как проводят ладонью по боку лошади. Артём вспомнил памятку, выданную вместе с проездными документами, пункт девятый, и остался сидеть.
Потом за крашеными окнами перестало мелькать даже то серое, что мелькало, свет в вагоне пожелтел по-подземному, и электричка, скрипнув, встала окончательно.
Платформа была короткая, узкая, без названия. Название ей заменяла цифра, выложенная кафелем на стене: «12».
Вдоль платформы, в тоннеле, уходя в темноту в обе стороны, стояли поезда. Старые вагоны метро, десятки, ухоженные, чистые, с занавесками на окнах, со светом внутри, с табличками на дверях: «Учебная часть», «Канцелярия», «Буфет», «Опись, приём с 9 до 13». Между вагонами были перекинуты крытые тамбуры-переходы, и по всему этому лежал ровный подземный гул — не поездов, а вентиляции, дыхания, жизни. Штаб, который никогда не приходил на станцию. Станция, к которой никогда не приходил поезд.
Кольцо.
На платформе, под фонарём, стоял человек и ждал его — невысокий, сухой, старый той старостью, у которой не угадывается цифра. Пальто не по сезону. Руки за спиной. Он смотрел, как Артём выходит из вагона, и взгляд у него был странного устройства: он смотрел чуть-чуть мимо и чуть-чуть насквозь, как смотрят на фотографию человека, а не на человека.
— Савельев, — сказал старик. Не спросил — поставил галочку. — Моя фамилия Вейс. Я ваш наставник, что бы это слово ни значило. Идёмте, вы устали с дороги. — Он повернулся, сделал два шага и добавил, не оборачиваясь, тем же ровным голосом: — Ужин вам понравится. Будет борщ.
— Откуда вы знаете, что я… — начал Артём.
— Не знаю, — сказал Вейс. — Помню.
Пропуск, который выдали Артёму на входе в учебный вагон, был картонный, серый, с фотографией, которую он никогда не делал. Пропуск Вейса, мелькнувший рядом в окошке проверки, был такой же, только в углу его стояла синяя литера «В» — и дежурный, проверявший документы, посмотрел на эту литеру, на Вейса, снова на литеру. И поздоровался первым.
* * *
[выдаётся на руки вместе с проездными документами; хранить до прибытия; по прибытии сдать]
ПАМЯТКА
следующему к месту прохождения подготовки
1. Посадка производится только в вагон, указанный сопровождающим. Причины указания именно этого вагона следующему знать не требуется.
2. Во время следования запрещается: открывать окна (окна не открываются; запрет сохраняет силу), фотографировать, вести счёт времени вслух.
3. Часами и телефоном во время следования пользоваться не рекомендуется. Показаниям часов во время следования доверять запрещается.
4. Разговоры с попутчиками разрешены. Убедитесь, что попутчик сел вместе с вами.
5. Если поезд остановился и за окном светло — ожидайте. Это станция.
6. Если поезд остановился и за окном темно — ожидайте. Это тоннель.
7. Если поезд остановился и вы не можете определить, светло за окном или темно, — пересядьте спиной к окну. Ожидайте. Это пройдёт.
8. Приём пищи в пути разрешён. Делиться пищей с лицами вне вагона запрещено независимо от того, как они просят.
9. Если по внешней стороне вагона проводят рукой — оставайтесь на месте. Состав осматривают. Не вы.
10. По прибытии предъявите документы. Если встречающий называет вашу фамилию раньше, чем вы её назвали, — это нормально. Если вы называете фамилию встречающего раньше, чем он представился, — сообщите об этом дежурному. Это важно.
Счастливого пути.
Опаздывающих не бывает.
* * *
ПРИЛОЖЕНИЕ К АКТУ ПЕРВОМУ
Материалы фондов. Допуск: форма 1 и выше
[учебное пособие «Основы теории остатков», издание 9-е, для служебного пользования; стр. 41]
§12. Могильники (справочно, для младшего состава)
Запомните простое и перестанете бояться неправильного: могильник — это не «место, где утонули люди». Могильник — это место, где утонула жизнь, которая должна была продолжаться.
Деревня, снесённая под водохранилище, прожила четыреста лет и рассчитывала прожить ещё столько же: в ней были начаты дома, посажены сады, сговорены свадьбы. Всё это — начатое и неоконченное — не исчезает при затоплении. Оно остаётся на месте и продолжает хотеть произойти. Слой такого неоконченного, спрессованный и изолированный (водой, грунтом, режимом), мы называем могильником.
Могильник не зол. Могильник — как и любой остаток — доделывает недоделанное: достраивает дома, доигрывает свадьбы, доращивает детей. Для этого ему требуется материал. Материалом является человек, находящийся в резонансе.
Отсюда три правила работы у могильников, которые вы обязаны знать до выезда:
1. Могильник слышит через воду, грунт и родную кровь — на любом расстоянии.
2. Могильнику нельзя давать повода: у воды не жалеют, не вспоминают и не поют.
3. Если могильник начал отдавать (звуки, свет, предметы, «почту») — он не делится. Он приманивает.
[паспорт изделия; действующая редакция; вымарки — по форме 1]
СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО
экз. №1
ПАСПОРТ ИЗДЕЛИЯ №74 («Погост»)
Класс: остаток недожитого, могильник.
Режим: наблюдение. С 1949 г. — наблюдение усиленное.
Локализация: акватория вязовского водохранилища, Пермский край. Затопление произведено в 1958 г. Под зеркалом воды — нас. пункты Вязовка, Согра, Кулига, Нижний Лог. (4 шт.), кладбище прихода (могилы не переносились), колокольня (не взорвана).
Особенность изделия: единственный учтённый могильник, ведущий отбор. Прочие могильники фонда принимают материал по случайному резонансу. Изделие-74 выбирает и готовит. Установлено: изделие способно поддерживать у принятых единиц процессы, аналогичные жизни (рост, взросление, обучение), назначение процессов не установлено.
Перечень приёмов (устанавливался ретроспективно, полнота не гарантируется):
1961 — П. С., 9 лет
1969 — В. А., 11 лет
1978 — 8 лет
1984 — КЛЮЕВА В. С., 32 года (приём в момент гибели; см. прим. 4)
1993 — А. Д., 10 лет
2002 — 12 лет
2011 — САВЕЛЬЕВ Д. А., 8 лет
Прим. 4: приём Клюевой В. С. произведён изделием вне зоны акватории (р. Сылва., 40 км) — единственный зафиксированный случай приёма через связанную воду. После 1984 г. запрещено списывать утопления в радиусе 100 км как некриминальные без проверки по линии Управления.
Прим. 7 (внесено 2011 г.): при приёме единицы САВЕЛЬЕВ Д. А. зафиксирован парный резонанс с братом принятого. Расчёт Первой службы: изделие произвело не приём. Изделие произвело разделение пары — одну единицу взяло, вторую оставило дозревать снаружи. Цель разделения не установлена. Предложение немедленного изъятия второй единицы отклонено (осн.: виза от 12.08.2011, см. личное дело «ПАРНЫЙ»).
Прим. 9 (текущий год): с мая — установлено ретроспективно, августовским пересчётом, — фиксируется направленная подпитка изделия через очаг 206 (см. св. по н. п. Ключевой). Изделие аккумулирует. Расчётная ёмкость до порога набухания — 40 суток. Впервые за период наблюдения изделие подаёт сигнал не «вниз» (приманивание), а «вверх» — установленный адресат сигнала: единица наблюдения «ПАРНЫЙ».
[подшито к паспорту отдельным листом; бумага старая, машинка другая; гриф снят в 1991 г. и восстановлен в 1994 г.]
Из рапорта начальника партии гидроизысканий, 1957 г., до затопления:
«…дополнительно доношу, что жители д. Вязовка от переселения уклоняются мотивами суеверного характера. Опрошенный житель Пестерев показал буквально: «Нам нельзя съезжать. Мы тут не живём, мы тут держим. Деды держали, и мы держим. Зальёте — оно, может, и крепче станет, вода — она хороший замок. Только замок без хозяина — это уже не замок, а погреб. И что у вас в погребе вырастет, вы сами узнаете лет через семьдесят»…
…ходатайствую о переносе створа плотины на 11 км выше по течению. Расчёты прилагаю».
Резолюция на рапорте (1957): «Отклонить. Сроки. К съезду».
Пометка на полях (почерк современный): «Семьдесят лет истекают в 2028 году. Проверьте, кто из потомков „державших“ жив и где. Начните с фамилии Савельевы.»
АКТ ВТОРОЙ
КОЛЬЦО
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Ложка
Утро на Кольце объявляли светом.
В шесть тридцать лампы в жилом вагоне медленно, за десять минут, разгорались от ночного жёлтого до дневного белого — и по вагону начинало пахнуть хлебом: буфет был через два тамбура, и вентиляция, великая подземная вентиляция Кольца, разносила этот запах по составу, как новость. Окна в купе были настоящие, вагонные, с занавесками в казённый цветочек. За окнами стоял тоннель. Артём в первое же утро отодвинул занавеску и понял, почему все держат их задёрнутыми: тоннельная стена в метре от стекла создавала невыносимое ощущение поезда, который вот-вот тронется. Который сорок лет вот-вот тронется.
В буфете давали кашу, хлеб, яйца и чай в стаканах с подстаканниками — подстаканники были старые, тяжёлые, с дважды сточенными инвентарными номерами. Борща утром не было. Борщ, как и обещал Вейс, был вчера, в день приезда, и был хорош.
Набор оказался — дюжина. Двенадцать курсантов, и Артём был уверен, что число не случайно, но спрашивать уже научился не всё.
С троими он сошёлся в первые же сутки — насколько тут сходились.
Паша Стрелицын был из ЗАТО «Стрелицы-2», потомственный: отец — комендант периметра, дед — комендант периметра. Фамилия у него была не своя — фамилию давали по объекту, всему посёлку, и это Артёма поразило едва ли не сильнее всего остального: город, где людей зовут в честь того, что они сторожат. Паша вырос в трёхстах метрах от деревни, где всегда одиннадцатое июня семьдесят восьмого года, и говорил об этом, как говорят о погоде: «У нас за забором лето всегда. Мы в детстве туда лазили на спор — на минутку можно, если по часам. Главное — не досидеть до вечера. Вечером у них танцы, а с танцев не возвращаются».
Зоя была из линии Четвёртой службы, дочь «легендистки»: мать всю жизнь писала городские мифы по разнарядке. Зоя знала наизусть, какие из знаменитых страшилок — подряд конторы, и портила Артёму одну легенду за другой, пока он не попросил перестать. «Про чёрную „Волгу“ — наша. Про пиковую даму — наша, шестьдесят девятый год, отдел детского зашумления. Про гроб на колёсиках вообще смешно: это же инструкция по эвакуации, зарифмованная, чтобы дети запомнили. Вы все её знаете с трёх лет. Работает».
Третий был Мун — тихий, аккуратный, со значком, которого Артём не знал; на все вопросы о том, откуда он, Мун вежливо отвечал: «Из фондов», — и было непонятно, работал он там или хранился.
* * *
Учебный класс располагался в вагоне №9 и выглядел как школьный кабинет, чудом уцелевший с середины прошлого века: парты, доска, мел; на стене — таблица классов изделий, как таблица Менделеева; портретов не было — вместо портретов висела фотография водосброса какой-то плотины, и Артём старался на неё не смотреть.
А на учительском столе, на простой белой салфетке, лежала ложка.
Столовая, алюминиевая на вид, чуть гнутая у черенка — такие тысячами звенели по всем столовым страны. Она лежала на самом видном месте, и никто из курсантов не обращал на неё внимания: ложка и ложка, забыл кто-то.
Вейс вошёл без пяти восемь. Дежурный по классу — им был Паша — поздоровался первым, громко и слегка поспешно, и Артём отметил, как по-разному это делают люди: Паша — как здороваются с начальством, буфетчица утром — как с покойником.
— Садитесь, — сказал Вейс. — Курс называется «Основы». Основ будет много, они скучные, вы их выучите. Но начнём мы не с них. Начнём с экзамена.
Он прошёл к столу и остановился возле ложки, не касаясь её.
— На этом столе, — сказал он, — лежит предмет. Задание простое: скажите мне, что это.
Тишина была недолгой.
— Ложка, — сказал кто-то с задней парты, и по классу прошёл смешок.
— Ложка, — согласился Вейс. — Столовая, алюминиевая, гнутая. Изготовлена артелью «Металлист», город Кузнецк, артикул 6—14, есть в каталоге за пятьдесят третий год. Кто согласен, что это ложка, поднимите руку.
Руки поднялись — все, вразнобой, с той школьной неохотой, с какой поднимают руки взрослые люди. Артём поднял свою вместе со всеми — и в момент, когда ладонь пошла вверх, что-то в нём, не спросив его, руку остановило.
Он сидел с полуподнятой рукой и не мог объяснить. Ложка была обыкновенная. Она лежала на салфетке, тускло блестела, отражала лампу… Вот. Артём медленно опустил руку и сказал, раньше, чем успел испугаться собственного голоса:
— Она лампу отражает. А нас — нет. Мы все вокруг стола, а в ней никого.
Стало очень тихо. Двенадцать человек посмотрели на ложку, и одиннадцать из них увидели то же самое, и Артём почувствовал, как по классу, от парты к парте, идёт холод — тот самый, который он уже умел узнавать.
— Изделие Н-четыре, — сказал Вейс буднично. — «Ложка». Вошла через свищ в столовой треста «Кузнецкшахтострой» в марте тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого. Семнадцать лет пролежала в общем ящике. Ею ели. Каталог, артикул, артель «Металлист» — всё это у неё есть, всё подлинное, можете проверить: артель, которой она не выпускалась, внесла её в свой каталог задним числом и не заметила этого. Реальность старательна, товарищи курсанты. Реальность — отличница. Когда в неё попадает то, чего не может быть, она не кричит. Она достаёт тетрадку и аккуратно выписывает этому справку.
Он взял ложку — просто взял, пальцами, как ложку, — и подержал на весу.
— Запомните её. Это самое важное, что вы увидите за весь курс, важнее всего тревожного табеля. Нездешнее не обязано быть страшным. Оно обязано быть чужим. И вы — слушайте меня внимательно — вы его не отличите. Никогда. Ни по виду, ни по прибору, если оно улежалось. Сколько его вокруг вас — не знает ни Первая служба, ни Коллегия, ни я. Может быть, ложка у вас дома. Может быть, дом. — Он положил её обратно на салфетку, ровно на то же место, с точностью, от которой делалось нехорошо. — Живите теперь с этим. Урок первый окончен, переходим к скучному.
Скучное оказалось расшифровкой единиц. Артём узнал, что «еж» — это не фамилия и не зверь: «единица жалости», введена в сорок девятом году, потому что слово «сожаление» в документах того времени писать было нельзя — оно считалось идеологически невозможным на территории СССР. Гошину байку про засекреченную фамилию Вейс тоже знал:
— В поле вам скажут: фамилия была, засекретили. Это ложь, но хорошая, обкатанная. Четвёртая служба в своё время запустила её специально: ложь, которую приятно рассказывать, охраняет правду лучше грифа. Запишите это. Пригодится чаще, чем табельное оружие.
* * *
Вечером, после отбойного гонга, Артём остался в классе — дежурным полагалось стереть доску и погасить свет. Он стирал таблицу классов и спиной чувствовал ложку на столе; ощущение было глупое, детское — как в пустой комнате с зеркалом.
— Савельев.
Вейс стоял в дверях — Артём не слышал, как открылась дверь, и уже понимал, что не услышит никогда.
— Разрешите вопрос, — сказал Артём. — Вы сказали: не отличим. Никогда. Тогда зачем она здесь? Если урок в том, что задача нерешаемая?
Вейс некоторое время смотрел на него — чуть мимо и чуть насквозь.
— Хороший вопрос. На него есть казённый ответ: смирение — профессиональное качество. — Он подошёл к столу и посмотрел на ложку сверху вниз, как смотрят в колодец. — А есть неказённый. Задача нерешаемая для всех. Но вы сегодня подняли руку — и опустили. Одиннадцать человек увидели пустое отражение после того, как вы сказали. Вы — до того. — Он поднял глаза. — Из каждого набора это делает один. Реже — ни одного. Я держу её на столе сорок лет не для того, чтобы учить смирению, Савельев. Я на неё ловлю.