Полная версия
того, как графы стали здесь хозяевами, любой человек мог выйти на площадь и
трижды ударить в колокол Суда. Тогда лорды обязаны были слушать его дело
при народе. Но колоколов тех давно нет, Алис. Их переплавили на пушки еще в
прошлую войну.
— Колокола нет, а закон остался, — я почувствовала, как по телу разливается
азартный жар. Тот самый, который я ощущала перед началом самого сложного
процесса. — Лазейка в том, что контракт считается «частным». Это значит, что
он действует, пока о нем знают только двое. Но если заявить о споре публично,
магическое действие приостанавливается. Древний писец оставил эту оговорку. Он
знал, что магические контракты — это зло.
Я снова посмотрела на клеймо. Теперь оно не казалось мне таким страшным. Это был
идентификационный номер дела. Мой входной билет в игру.
— Послушай меня, Томас. Завтра на рассвете за мной придут. Они будут ждать слез
и покорности. Но мы сделаем по-другому. Ты пойдешь в деревню. К старосте.
Рассказывай всем, что граф забирает Алис за долги, которые он сам и
выдумал. Кричи об этом на каждом углу.
— Меня убьют! — ахнул мельник. — Или посадят в яму!
— Не убьют. Пока контракт не исполнен, ты им нужен живым как сторона сделки.
Тебе нужно создать шум. «Гласность», Томас. Это наше единственное оружие.
Если хотя бы десять человек увидят, как меня забирают, и услышат твой
протест, контракт перейдет в стадию «Спорного владения».
Я почувствовала, как клеймо на запястье внезапно потеплело. Не обожгло, а именно
согрело, сменив цвет с багрового на тусклое, благородное золото. Закон этого
мира признал мой ход. Система приняла мой аргумент.
— Мы не будем бежать, — сказала я, глядя отцу прямо в глаза. — Беглецов вешают.
Мы будем сражаться на их поле. С их правилами.
В этот момент снаружи раздался тихий звук. Это не был топот сапог стражников или
шум воды. Это был шорох осторожных шагов прямо под маленьким зарешеченным окном
подвала.
Я замерла, прижав палец к губам.
Кто-то стоял там, в темноте, буквально в нескольких дюймах от нас. Сквозь узкую
щель в решетке я увидела мужской силуэт. Высокий, стройный, совсем не похожий
на массивных охранников Олдена. Человек прижался к стене, и я услышала его
прерывистое, тяжелое дыхание.
Он подслушивал. С самого начала.
Моя рука инстинктивно сжалась в кулак. Кто это? Каспиан, пришедший спасать свою
возлюбленную? Или кто-то более опасный?
Силуэт за окном шевельнулся, и в слабом луче луны, пробившемся сквозь тучи,
блеснуло что-то металлическое на его плече. Не герб волка. Что-то другое.
— Алис... — послышался едва различимый шепот.
Я не ответила. Мой мозг уже выстраивал линии защиты на случай, если этот
свидетель решит нас выдать.
За дверью подвала послышался хохот стражников у костра. Ночь только начиналась,
и она обещала быть долгой. Я сидела в сыром подвале, прижимая к груди кабальный
договор, и впервые за долгое время чувствовала себя на своем месте.
— Заседание продолжается, господа, — прошептала я, глядя в темноту окна.
Клеймо на руке пульсировало золотым светом, словно соглашаясь со мной. Теперь я
знала правила. Теперь у меня была зацепка. И теперь у меня был свидетель,
которого я еще не решила, как использовать.
Но я обязательно решу. Ведь хороший адвокат никогда не оставляет свидетелей без
внимания.
Глава 3
Желудок скрутило спазмом. В теле восемнадцатилетней Алис голод ощущался не как
досадная помеха рабочему процессу, а как полноценная катастрофа. В моей
прошлой жизни я могла продержаться на двух чашках эспрессо и порции
адреналина до самого вечера, но этот молодой организм требовал топлива
здесь и сейчас.
Приказчик сдержал слово: меня не кормили. Томас, уходя под конвоем наверх, успел
лишь сунуть мне в руку край черствой горбушки, пахнущей пылью и надеждой. Я
жевала этот кусок, сидя на стопке пустых мешков, и слушала, как за дверью
подвала стражники режутся в кости. Судя по их соленому хохоту и звону посуды,
у них ужин был куда содержательнее.
— Пятерка! С тебя медяк, Ганс! — донеслось из-за двери.
Я прикрыла глаза, заставляя мозг работать. Гласность. Мне нужно было не просто
закричать, а заставить систему поперхнуться собственными правилами. Найти того
самого «Справедливого», о котором говорилось в контракте. Если в этом мире еще
остались независимые судьи или хотя бы имперские инспекторы, мой единственный
шанс — достучаться до них до того, как Олден наденет мне на палец кольцо. Брак
в этом мире, судя по Кровному Уговору, был окончательной точкой в праве
владения. Посмертной.
Внезапно шорох у окна, который я слышала раньше, повторился. На этот раз
отчетливее. Кто-то осторожно царапал когтями — или ножом — по деревянной
раме единственного узкого окошка.
Я замерла, перестав жевать. Окно находилось почти под самым потолком, на уровне
земли снаружи. Решетка там была старой, но крепкой.
— Алис… — шепот был едва слышным, вибрирующим от волнения. — Алис, это я!
Я поднялась, стараясь не шуметь цепью — слава богу, меня не приковали, а просто
заперли, — и подошла к стене. В проеме окна, на фоне звездного неба,
обрисовался силуэт. Светлые волосы, правильный профиль. В моей голове
услужливо всплыло имя, окрашенное розовым цветом девичьей влюбленности.
Каспиан. Сын кузнеца из соседней деревни. Тайные свидания у омута, обещания
вечной любви и венки из васильков. Вся та чепуха, на которую у Алис уходило
драгоценное время, вместо того чтобы учить юридическую грамоту.
— Каспиан? — я постаралась придать голосу нужную долю нежности, хотя внутри всё
сжалось от предчувствия бесполезной драмы.
— Хвала святым, ты жива! — парень приник лицом к решетке. — Я всё знаю, Алис.
Отец рассказал в деревне. Олден — чудовище, он погубил свою первую жену, и
тебя погубит! Я не отдам тебя ему.
— И каков твой план? — спросила я, скрестив руки на груди.
Каспиан замялся. Я видела, как он оглядывается, словно проверяя, не следит ли
кто.
— Я принес напильник. И нож. Я подпилю решетку, ты вылезешь, и мы убежим. В
Черный лес. Там есть старые хижины охотников, нас никто не найдет. Мы будем
жить охотой и собирательством… я защищу тебя, Алис!
Я слушала его и чувствовала, как внутри закипает холодное раздражение. Охота и
собирательство. В лесу. С сыном кузнеца, который, судя по дрожащему голосу,
сам до смерти боится собственной тени.
— Давай проанализируем твое предложение, Каспиан, — сказала я, переходя на тон,
которым обычно разбивала доводы стажеров. — Факт первый: Черный лес — это
территория графа Олдена. Факт второй: сейчас осень, через месяц начнутся
заморозки, а у нас из активов — один нож и твои светлые кудри. Факт третий...
— я подняла правую руку и продемонстрировала ему запястье, на котором в
темноте едва заметно мерцало клеймо. — Видишь это? Это магический трекер.
Кровный Уговор. Как только я пересеку границу земель мельницы без разрешения
владельца, эта штука начнет «сигналить». Нас найдут через два часа. И тогда
тебя повесят за кражу имущества, а меня… меня вернут графу в кандалах.
Каспиан отпрянул от решетки, вытаращив глаза.
— Что это? Это… метка? Но я думал… я думал, любовь сильнее магии!
— Любовь — это дофаминовая реакция организма, Каспиан, а магия Кровного Уговора
— это гражданско-правовое обременение, подкрепленное силой этого мира, — я
вздохнула, понимая, что говорю на китайском. — Проще говоря: бегство — это
юридическое самоубийство. У нас нет денег, нет политического убежища и нет
способа снять печать.
— Алис, ты странно говоришь, — он прищурился, пытаясь рассмотреть мое лицо в
темноте подвала. — Какие-то «факты», «активы»… Ты словно не рада мне. Я же
рискую жизнью! Если стража увидит меня здесь…
— Именно. Если стража тебя увидит, ты станешь бесполезным трупом. А мне нужен
свидетель. Живой и вменяемый.
Я подошла вплотную к стене, так что наши лица разделяли только ржавые прутья
решетки. Каспиан был красив — той самой слащавой красотой, которая так
нравится юным девушкам: ясные глаза, волевой подбородок, который, впрочем,
сейчас заметно подрагивал. Но в его взгляде я не видела главного — решимости
идти до конца. Только желание совершить «красивый жест».
— Послушай меня, — я чеканила каждое слово. — Если ты действительно хочешь мне
помочь, забудь про лес и напильник. Мне нужно, чтобы ты завтра был на площади,
когда меня повезут в замок. Собери людей. Своих друзей, кузнецов, кого угодно.
Мне нужно, чтобы вы не молчали.
— Но что мы можем сделать против солдат графа? — он попятился. — У них сталь, у
них закон!
— Закон — это то, что написано на бумаге. А право — это то, что мы можем
отвоевать. Мне нужно, чтобы мой отец, Томас, заявил о «Гласности». А вы
должны его поддержать. Если будет толпа, если будет шум — они не смогут просто
закинуть меня в повозку и увезти. Они будут вынуждены соблюдать формальности.
Понимаешь? Фор-маль-нос-ти.
Каспиан смотрел на меня так, словно я заговорила на языке демонов.
— Ты изменилась, Алис. Ты стала холодной. Где та девушка, которая плакала у меня
на плече и обещала, что мы всегда будем вместе?
«Она утонула в омуте, Каспиан», — подумала я, но вслух сказала другое:
— Она повзрослела за одну ночь. Жизнь в подвале под угрозой брака с дедом —
отличный стимул для самообразования. Уходи. Слышишь? Стража идет проверять
засовы.
Действительно, в коридоре послышался звон ключей.
— Я… я попробую, — пробормотал Каспиан. Его голос не внушал мне ни капли
доверия. — Но Алис, если ты передумаешь… я буду ждать у опушки.
— Не передумаю. Уходи!
Его силуэт исчез из окна так же стремительно, как и появился. Я вернулась на
свои мешки и закрыла лицо руками.
«Ненадежный свидетель», — констатировала я. — «Эмоционально нестабилен, склонен
к импульсивным действиям, не обладает ресурсами. В суде такой — подарок для
обвинения».
Каспиан был классическим тропом из любовных романов — прекрасный юноша, готовый
на безрассудство. Но в реальности, где закон подкреплен магическим клеймом,
безрассудство равно смерти. Он хотел «красиво страдать», а я хотела
«эффективно выиграть». Наши векторы не совпадали.
Хуже всего было то, что он мог всё испортить. Если он завтра попытается напасть
на конвой со своим ножиком, это даст Олдену легальное право применить силу и
подавить любой протест. Каспиан становился опасной переменной в моем
уравнении.
Засов двери грохнул, и в подвал вошел один из стражников — тот самый Ганс,
который проиграл в кости. Он держал в руке факел, и свет пламени плясал на
его небритом лице.
— Всё сидишь, красавица? — он окинул меня масленым взглядом. — Ишь, спину как
держит. Небось думаешь, граф тебя в шелка нарядит и на перины уложит?
Я не удостоила его ответом, продолжая смотреть в стену.
— Молчишь… Ну молчи. Завтра в замке тебе быстро язык развяжут. Олден — он
старый, да затейник. Любит, когда девки голосят.
— Ганс, — я медленно повернула к нему голову. — Вы осознаете, что ваши слова в
данный момент могут быть квалифицированы как «угроза чести и достоинству
невесты титулованного лица»? Как вы думаете, понравится ли графу, что его
личная гвардия обсуждает его интимные предпочтения с его будущей женой?
Стражник поперхнулся воздухом. Его челюсть медленно поползла вниз.
— Ты… ты чего несешь?
— Я несу ответственность за свои слова. А несете ли её вы? Если я завтра упомяну
графу о нашем ночном разговоре, как быстро вы окажетесь на конюшне под розгами?
Или, может, сразу на виселице за неуважение к господину?
Ганс попятился к двери, выставив вперед факел, словно защищался от привидения.
— Сумасшедшая… Точно батюшка говорил, мельничиха в омуте разум оставила.
Бесноватая!
Он выскочил из подвала и с такой силой захлопнул дверь, что с потолка посыпалась
пыль. Засов лязгнул с удвоенной яростью.
Я удовлетворенно кивнула сама себе. Страх перед начальством и неопределенностью
— лучший инструмент адвоката. Теперь Ганс до утра ко мне не сунется, и, скорее
всего, запретит это делать остальным. Им проще считать меня ведьмой или
безумной, чем пытаться понять.
Однако сон не шел. Я чувствовала, как клеймо на руке пульсирует — не больно, но
ощутимо. Оно словно отсчитывало время до рассвета.
Каспиан… Он был моей единственной связью с деревней, и эта связь была гнилой
ниткой. Если он не соберет толпу, если Томас не найдет в себе смелости
заговорить — я окажусь один на один с Олденом в его замке. А там
юрисдикция заканчивается и начинается территория «права сильного».
«Мне нужен другой союзник», — думала я, глядя на мерцающие звезды в решетке
окна. — «Кто-то, кто стоит выше графа. Кто-то, для кого закон — это не
просто звук, а инструмент власти».
Я вспомнила о подслушанном разговоре приказчика. Королевская инспекция. Налоги.
Джулиан Вейн… Если этот человек действительно существует и он в округе, мне
нужно подать ему сигнал. Но как это сделать из подвала?
Я потерла клеймо. Если это магия, значит, у неё есть частота. Если это контракт,
значит, у него есть публичный реестр.
В ту ночь я так и не уснула. Я сидела в темноте, перебирая в памяти статьи
кодексов своего мира и пытаясь адаптировать их к этой безумной реальности.
Я была Еленой Викторовной, лучшим адвокатом по уголовным делам, и я не
собиралась позволить какому-то провинциальному графу закрыть мое дело
до вынесения вердикта.
Рассвет забрезжил в окне серым, неприветливым светом. Колесо мельницы продолжало
свой бесконечный бег: тук-тук, тук-тук.
— Время пошло, — прошептала я, поднимаясь на ноги. — Заседание объявляется
открытым.
За дверью послышались бодрые команды приказчика. Мой первый выход «в свет» в
качестве залогового имущества был неизбежен. И я собиралась сделать его
незабываемым.
Каспиан ушел, и в его глазах я увидела не только обиду, но и
опасное, ущемленное самолюбие. Такой свидетель — хуже врага. Он не поможет
мне завтра, он будет пытаться «спасти» меня своим способом, и это может
разрушить весь мой план. Теперь мне нужно играть не только против
графа, но и против собственного «спасителя».
Глава 4
Глава 4. Глас вопиющего в пустыне
Свет октябрьского утра был тусклым и холодным, словно разбавленное молоко. Туман
наползал с реки, окутывая мельницу серой ватой, и в этом мареве очертания
привычного мира казались зыбкими.
Меня вывели из подвала на рассвете. Ганс, вчерашний смельчак, теперь старался не
смотреть мне в глаза и держался на расстоянии вытянутой руки, словно я могла
укусить его или проклясть одним взглядом. Его суеверный страх был моим
первым маленьким гонораром в этом мире.
— Поторапливайся, — буркнул приказчик, оправляя тяжелый плащ. — Едем через
деревню. Нужно забрать дорожную пошлину у старосты, и — в замок.
Я молча кивнула. Томас стоял у входа, его лицо в утренних сумерках казалось
восковой маской. Я поравнялась с ним и, прежде чем стража успела
среагировать, твердо положила руку ему на плечо.
— Помни, о чем мы говорили, — негромко, но веско произнесла я. — Не прячь глаза.
Ты — свободный мельник, а не раб. Иди в общину. Гласность, Томас. Это твоя
единственная страховка.
Отец вздрогнул, в его глазах на мгновение вспыхнула искра понимания, смешанная с
ужасом, но он кивнул. Его губы беззвучно прошептали: «Да, Алис».
Меня усадили в ту же повозку. На этот раз приказчик распорядился бросить мне
старое одеяло — видимо, мой вчерашний пассаж про «порчу имущества» всё-таки
дошел до его сознания. Мы тронулись. Колеса вязли в глубокой колее, повозку
нещадно трясло, и я рассматривала окрестности с профессиональным интересом
инспектора.
Деревня, которую звали серым именем «Каменные Броды», выглядела удручающе.
Низкие избы с покосившимися крышами, обнесенные плетнями, за которыми
копошилась тощая скотина. Грязь на единственной улице была такой густой,
что казалась живым существом, пытающимся заглотить копыта лошадей. Запахи
гари, навоза и гнилой капусты сплетались в удушливый коктейль.
«Средневековье без фильтров», — констатировала я. — «Никакой романтики, только
антисанитария и тотальный дефицит прав человека».
Появление повозки графа вызвало в деревне эффект разорвавшейся бомбы. Люди
замирали, бросая работу. Женщины прижимали к себе детей, мужчины хмуро
опирались на вилы. По толпе пронесся шепоток, быстрый и липкий, как паутина:
— Мельничиху везут... — Та самая, что в омуте топилась? — Говорят, бесноватая
стала. Гляньте, как смотрит...
Я действительно смотрела. Прямо, не мигая, фиксируя лица потенциальных
свидетелей. Когда повозка остановилась на площади перед домом старосты
— единственным зданием, крытым добротной черепицей, — я не стала ждать, пока
меня выгрузят. Я спрыгнула в грязь сама, едва не подвернув ногу, и
расправила плечи.
Староста, тучный мужчина по имени Силас с лицом цвета переспелой свеклы и
водянистыми глазками, уже суетился на крыльце. Он подобострастно кланялся
приказчику, протягивая тяжелый кожаный мешочек.
— Всё собрали, господин Брамс, всё до последнего медяка! — запричитал он. — И
налог на выпас, и дорожный сбор...
— И налог на воздух? — громко спросила я, делая шаг вперед.
На площади воцарилась такая тишина, что стало слышно, как в соседнем хлеву
чешется свинья. Приказчик Брамс медленно повернул ко мне голову, его лицо
налилось дурной кровью.
— Замолчи, девка. Тебе слова не давали.
— В соответствии с общим правом, право голоса дано каждому, у кого есть язык, —
я проигнорировала его выпад и обратилась к старосте, который замер с открытым
ртом. — Господин староста, я — Алис, дочь мельника Томаса. Перед тем как я
покину эту общину, я требую реализации своего права на ознакомление с
Уставом Каменных Бродов.
Силас поперхнулся воздухом и несколько раз моргнул.
— Каким... уставом? Чего ты несешь, дочка? Какой еще устав? У нас один закон —
воля графа.
— Ложь, — я чеканила каждое слово, чувствуя, как внутри разгорается привычный
азарт. — Любое поселение, имеющее право на помол зерна и рыночный день,
обязано иметь Устав общины, скрепленный королевской печатью еще при
основании. В нем прописаны границы налоговых притязаний лорда. Вы
собираете с людей деньги, господин Силас. На каком основании в список
податей включен «налог на воздух из-под крыльев мельницы»?
Толпа на площади качнулась вперед. Я видела, как мужики переглядываются. Это был
больной вопрос. Деньги — лучший триггер для пробуждения гражданского сознания
даже в самой темной глуши.
— Она точно бесноватая! — Силас попытался спрятаться за спину приказчика. —
Брамс, сделайте что-нибудь! Она смуту сеет!
— Я не сею смуту, я требую аудита, — я сложила руки на груди, чувствуя, как
магическое клеймо на запястье начинает пульсировать, но на этот раз —
одобрительно. — Если устав подтверждает право графа облагать налогом
движение воздушных масс, я замолчу. Если нет — вы занимаетесь грабежом в
особо крупных размерах, прикрываясь именем господина.
Брамс выхватил хлыст, но я даже не вздрогнула.
— Ударьте меня, — спокойно предложила я. — Ударьте невесту графа на глазах у
всей общины. Это станет отличным дополнением к моему иску о признании
Кровного Уговора недействительным ввиду физического насилия со стороны
представителей кредитора. Как вы думаете, понравится ли Олдену, если из-за
вашей несдержанности его долгожданная сделка сорвется?
Брамс заскрипел зубами так громко, что этот звук был слышен в последних рядах
толпы. Его рука с хлыстом задрожала, но он не ударил. Он был профессиональным
исполнителем, а такие люди больше всего боятся ответственности за «порчу ценного
актива».
— Силас, — прорычал он. — Вынеси ей эту бумагу. Пусть подавится.
Староста, трясясь от страха и бормоча ругательства, исчез в доме. Через минуту
он вернулся, неся в руках почерневший от времени свиток с тяжелой свинцовой
печатью.
— Вот! Гляди! Только руками не трогай, не оскверняй!
Он развернул свиток. Бумага была старой, края осыпались, но текст, написанный
каллиграфическим почерком древнего писца, сохранился на удивление хорошо.
Я подошла ближе. Мой мозг мгновенно перешел в режим сканирования. Я игнорировала
витиеватые славословия королям и богам, выискивая суть. Глаза скользили по
строчкам: «права на выпас», «право на сбор валежника», «десятина с
улова»... И вот оно.
— Раздел четвертый, параграф два, — громко прочитала я, обращаясь к толпе. —
«Мельница на реке Бродах признается вольным владением, и никакой сбор, кроме
земельного, не может быть наложен на дело мельника, ибо ветер и вода принадлежат
Всевышнему, а не смертному лорду».
Люди на площади зашумели. Сначала тихо, как сухая листва на ветру, а потом
громче.
— Слыхали? — Ветер — Божий! — А Силас-то, ирод, три года с нас за «мельничный
воздух» по два медяка в месяц брал!
— Тихо! — взревел приказчик, но его голос уже не имел прежней силы.
Информационная бомба была сброшена, и её осколки уже застряли в
умах крестьян.
Я повернулась к старосте. Тот побледнел, его свекольные щеки превратились в
серые пятна.
— Где эти записи, господин Силас? — я протянула руку. — Книги сбора податей за
последние три года. Я хочу видеть, куда ушли деньги общины.
— Да как ты... да кто ты такая... — залепетал он.
— Я — ваш кошмар, — мило улыбнулась я. — Я — голос закона, о котором вы
предпочли забыть. Книги. Сейчас же. Или я потребую у лорда-инспектора,
который, по слухам, скоро будет в этих краях, провести полную проверку вашей
отчетности.
Упоминание «лорда-инспектора» было чистым блефом, основанным на подслушанных
разговорах Ганса в подвале, но оно сработало идеально. Силас, осознав, что
его уютный мирок коррупции рушится, вынес тяжелую книгу в кожаном переплете.
Я начала листать страницы. Мои пальцы двигались быстро, мозг суммировал цифры.
Картина была ясной: системные приписки, фиктивные долги и грабительские
проценты. Мельницу банкротили методично и профессионально.
— Достаточно, — Брамс вырвал книгу из моих рук. — Поиграли в суд, и хватит. В
повозку! Живо!
Он схватил меня за локоть и потащил к лошадям. Но я уже получила то, что хотела.
Я увидела страх в глазах старосты и искру надежды в глазах крестьян.
Когда меня заталкивали обратно в солому, я обернулась к толпе.
— Помните! — крикнула я, перекрывая шум голосов. — Закон не спит, он просто
ждет, когда вы его прочтете! Никто не имеет права брать больше, чем положено
по Уставу!
Повозка дернулась и покатилась прочь из деревни. Я сидела, тяжело дыша,
