Полная версия
завершения. Я должен закрыть этот счет, чтобы он не висел над нами
камнем.
— Федор... — в её голосе прорезался страх. Старый, въевшийся страх, что я уйду и
вернусь пьяным. Или не вернусь вовсе.
Я взял её за руку. Мои пальцы сжали её ладонь — нежно, но с той силой, которая
не терпит возражений.
— Слово офицера, Мария. Я вернусь ровно через час. И я буду трезв.
Она медленно кивнула, отпуская мою руку. В её глазах я увидел крохотную,
хрупкую, как первый лед, искорку доверия. И я знал, что скорее пущу пулю
в лоб, чем позволю этой искре погаснуть.
Место встречи, которое назвала Жанна, находилось в паре кварталов от парка —
дешевая кофейня с грязными стеклами и запахом горелых зерен. Я шел туда не
как любовник к пассии, а как следователь к преступнику.
Жанна сидела за угловым столиком. Она была именно такой, какой я её представлял
по обрывкам памяти Федора: яркие, крашеные в неестественный рыжий цвет волосы,
слишком много мази на лице, которую здесь называли «макияжем», и одежда,
выставляющая напоказ то, что приличная женщина должна скрывать. На столе
перед ней стоял высокий стакан с чем-то розовым и лежала пачка тонких сигарет.
Увидев меня, она вскочила, собираясь, видимо, повиснуть у меня на шее, но я
остановился в двух шагах, заложив руки за спину. Мой взгляд, холодный и
прямой, заставил её осечься.
— Ого... — она медленно опустилась обратно на стул. — Федь, ты чего? Будто аршин
проглотил. И взгляд... ты чего так смотришь? Будто я тебе чужая.
Я сел напротив. Стул был неудобным, шатким, но я держал спину так, словно под
курткой на мне был парадный мундир с золотым шитьем.
— Вы мне и есть чужая, сударыня, — произнес я. — И я пришел сюда лишь для того,
чтобы это зафиксировать.
— «Сударыня»? — она нервно рассмеялась, потянувшись за сигаретой. — Слушай,
Арсеньев, завязывай с театрами. Тебя что, по голове сильно
ударили? Где мои бабки? Я из-за тебя в долгах, ты обещал, что мы в Турцию
полетим в октябре...
Я смотрел на её суетливые движения, на длинные, крашеные когти, на то
тошнотворное сочетание фальши и жадности, которое исходило от неё.
Федор Арсеньев был дураком. Он променял золото своей жены на этот дешевый
медный блеск.
— Никакой Турции не будет, — сказал я, и мой голос заставил людей за соседним
столиком обернуться. — И денег тоже. Всё, что Федор Арсеньев обещал вам в
состоянии дурмана, аннулировано его смертью.
— Каким «смертью»? Ты же вот он, сидишь! — она ткнула в меня пальцем.
— Тот человек, которого вы знали, умер в реанимации три дня назад. На его месте
теперь я. И у меня нет перед вами ни долгов, ни обязательств, ни желания
продолжать это сомнительное знакомство.
Жанна прищурилась. В её глазах вспыхнула злоба — злоба мелкой хищницы, у которой
отбирают добычу.
— Ах, вот как? — она подалась вперед, и от неё пахнуло смесью никотина и
приторной сладости. — Решил стать святошей? Жена под юбку припрятала?
Так я ведь могу и прийти к ней. Рассказать, как ты у меня на коленях ползал и
умолял не бросать. Рассказать, как ты деньги из её заначки таскал, чтобы мне
сережки купить. Думаешь, она тебя после этого в дом пустит?
Я почувствовал, как к горлу подступает ярость. Не та мутная, бессвязная злоба
Федора, а чистый, кавалерийский гнев. Я медленно наклонился к ней. Моё лицо
было в паре дюймов от её, и я видел, как расширились её зрачки от страха.
— Послушайте меня внимательно, — я чеканил слова, как удары барабана. — Если вы
хотя бы раз приблизитесь к моей жене или моему сыну, если вы хотя бы раз
позвоните в наш дом — я не буду обращаться в полицию. Я уничтожу вас. Я
найду способ сделать вашу жизнь невыносимой, используя все законные и
незаконные средства. Вы для меня — пыль под сапогами. И я не советую
этой пыли подниматься в воздух, когда я иду мимо.
Я выпрямился. Жанна замерла, её рука с сигаретой дрожала. Она видела, что перед
ней не тот Федя, которого можно было шантажировать бутылкой или лаской. Перед
ней был враг. Опасный, беспощадный и абсолютно трезвый.
— Пошла вон, — произнес я тихо.
Она вскочила, опрокинув стакан. Розовая жидкость потекла по столу, капая на её
сумку.
— Ты... ты псих! — выкрикнула она, привлекая внимание всего кафе. — Ты реально
чокнулся! Да подавись ты своей историчкой! Неудачник!
Она почти выбежала из кафе, цокая каблуками. Я смотрел ей вслед, чувствуя, как
внутри наступает странная, пустая тишина. Счет был закрыт. Гнилая нить,
связывавшая это тело с дном, была перерезана.
Я вышел на улицу. Октябрьский ветер тут же ударил в лицо, смывая запах дешевых
духов. Я посмотрел на часы — у меня оставалось еще десять минут.
Я зашел в небольшой цветочный магазин неподалеку. Там пахло землей и свежестью —
ароматами жизни, а не тлена.
— Сударыня, — обратился я к молодой девушке за прилавком. — Мне нужны цветы.
Самые лучшие. Те, что не кричат о своей красоте, а шепчут о достоинстве.
Девушка удивленно моргнула, но через пару минут собрала букет из белых хризантем
и веточек чего-то серебристого. Простой, строгий и чистый.
Я вернулся в парк ровно через пятьдесят пять минут.
Мария и Ярик сидели на той же скамейке. Сын увлеченно рассказывал матери что-то,
активно жестикулируя. Увидев меня, он вскочил:
— Капитан! Ты вернулся!
Мария поднялась медленнее. В её взгляде был вопрос, страх и робкая надежда. Я
подошел к ней и протянул букет.
— Я обещал вернуться через час, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Мои дела
завершены. Навсегда.
Она взяла цветы, и я увидел, как её пальцы коснулись лепестков. Она вдохнула их
аромат, и на её губах появилась слабая, почти невесомая улыбка.
— Белые хризантемы... — прошептала она. — Знаешь, в языке цветов девятнадцатого
века это означало искренность.
— Я не знаю языка цветов, Мария, — ответил я. — Но я знаю язык правды.
Я взял Ярика за руку. Тело Федора Арсеньева
больше не казалось мне тяжелым. Оно было моим инструментом, моим фрегатом,
который я наконец-то вывел из мутных вод в открытое море.
Мы шли к дому, и в этом осеннем вечере, среди шума большого города, я впервые
почувствовал, что мой развод действительно отменяется. Но не потому, что я
был Федором. А потому, что я наконец-то стал человеком, за которым эта
женщина была готова идти сквозь любой шторм.
Слово гардемарина.
Глава 9
Белые хризантемы стояли на кухонном столе в простой стеклянной вазе, и в свете
тусклой потолочной лампы они казались какими-то нереальными, почти
светящимися. Я поймала себя на том, что уже десять минут просто сижу
и смотрю на них, забыв про остывающий чай. В последний раз Федор дарил мне
цветы… кажется, на выписку из роддома. И это были вялые розы в целлофане,
купленные на бегу, чтобы «отметиться».
Эти же хризантемы были другими. В них чувствовался выбор. В них чувствовался
Марс.
Я перевела взгляд на прихожую. Полка, которая года три висела на одном честном
слове и куске скотча, теперь стояла идеально ровно. Марс нашел инструменты,
выровнял уровень и вбил новые дюбеля. Он не просил похвалы, не ныл, что у
него «лапки» или болит спина. Он просто увидел изъян и устранил его.
В квартире стало... чище. Не в плане отсутствия пыли — я и раньше старалась всё
вылизывать, — а в плане атмосферы. Как будто из углов вымели тяжелый, липкий
туман, который скапливался годами.
«Это не он, — в сотый раз прошептал мой внутренний голос. — Федор Арсеньев умер
в ту ночь. Перед тобой кто-то другой».
Я вздрогнула от этой мысли. Как историк, я привыкла доверять фактам, но факты
сейчас вели себя как безумцы. Каллиграфия, знание парусной оснастки,
фантомные боли… и этот взгляд. Взгляд человека, который не просто
живет, а несет караул.
Нужно было что-то предпринять. Я взяла телефон и, помедлив, набрала номер
свекрови. Мы с Анной Викторовной не общались месяца три. Она давно
вычеркнула сына из своей жизни, устав от его бесконечного вранья и пьяных
звонков с просьбами занять денег.
— Алло, — голос свекрови прозвучал сухо и настороженно. — Анна Викторовна, это
Маша. Добрый вечер.
На том конце воцарилась тишина. Я почти физически почувствовала, как она
натягивает защитную броню. — Что-то случилось? Опять деньги? Сразу
говорю, Маша, у меня только пенсия, я... — Нет-нет, — перебила я. — Деньги
не нужны. Федор... он был в больнице. Клиническая смерть. — Господи, — выдохнула
она, но в голосе не было рыданий. Скорее, усталое «наконец-то это произошло». —
И что теперь?
— Он выжил. Но он... изменился. Анна Викторовна, я хотела спросить. В роду
Арсеньевых были какие-то странности? Может быть, семейные легенды? Что-то
о мичмане Михаиле, который пропал в восемнадцатом веке?
Свекровь помолчала. Я услышала, как она звякнула чашкой о блюдце. — Маша, ну что
за фантазии? Какое восемнадцатое столетие? Дед Федора всегда бредил
морем, это правда. У него и взгляд был такой... тяжелый, как у Федора сейчас,
наверное. Матросом на Северном флоте служил. Всё твердил, что Арсеньевы — кость
морская, что кровь у них соленая. Но Федор в него не пошел. Слабенький он всегда
был, ведомый.
— А почерк? У кого-то в семье был красивый, каллиграфический почерк?
— Маша, ты переутомилась, — в голосе Анны Викторовны прорезалось раздражение. — Федор
пишет как курица лапой с первого класса. Если он вдруг начал выводить
вензеля, значит, мозги прищемило в этой твоей реанимации. Ладно, мне пора.
Сериал начинается. Звони, если... ну, если что-то действительно важное будет.
Она положила трубку. Я вздохнула. Никакой мистики, никакой семейной тайны, за
которую можно было бы зацепиться. Просто «мозги прищемило».
Резкий, требовательный звонок в домофон заставил меня подпрыгнуть. Я взглянула
на часы. Почти девять вечера. Марс и Ярик были в детской — я слышала, как муж
что-то негромко объясняет сыну, кажется, они разбирали карту звездного неба.
Я подошла к трубке. — Кто? — Маша, открывай. Это Игорь. Нам с Федей поговорить
надо. Срочно.
Холод пробежал по спине. Игорь. Бывший заместитель начальника отдела, где
работал Федор. Слизень в дорогом костюме. Именно он втянул Федора в
какую-то авантюру с откатами, а потом красиво вышел сухим из воды,
подставив моего мужа. Федор его до смерти боялся.
Я нажала кнопку открытия. Через минуту на пороге стоял мужчина, от которого за
версту разило парфюмом «элитного успеха» и дешевой самоуверенностью. Игорь
поправил лацкан кашемирового пальто и зашел в прихожую, даже не дождавшись
приглашения.
— Привет, Машуль. Выглядишь... ну, как всегда. Исторически. Федор где? Говорят,
он из мертвых восстал?
— Федор восстанавливается после тяжелой травмы, Игорь. Ему нельзя волноваться.
Что ты хотел?
Игорь усмехнулся, бесцеремонно проходя на кухню. Он сел на табурет, брезгливо
оглядывая наши скромные шкафчики, и выложил на стол пухлую папку. — Ему
придется поволноваться. И тебе тоже. Видишь ли, Маша, аудит в компании
закончен. И выяснились неприятные вещи. Подписи твоего благоверного стоят
под такими документами, за которые в этой стране дают лет семь. Плюс —
недостача. Три миллиона, Машенька.
У меня потемнело в глазах. Три миллиона? Да мы за всю жизнь столько не видели.
—О чем ты говоришь? Он не мог... он просто подписывал то, что ты ему подсовывал!
Он же пил тогда, он не понимал!
— Суду будет плевать, понимал он или нет, — Игорь вальяжно откинулся назад. —
Подпись есть. Деньги выведены. Жанна, кстати, много интересного рассказала.
Как Федор ей бриллианты покупал на «премиальные».
Я почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Жанна. Эта рыжая стерва и
Игорь — они явно спелись.
— И что ты хочешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Я хочу, чтобы долг был закрыт. По-тихому. У вас квартира большая, в хорошем районе.
Старый фонд. Как раз три миллиона разницы с какой-нибудь однушкой на окраине
выйдет. Либо Федор подписывает чистосердечное и едет в места не столь
отдаленные, а ты остаешься одна с ребенком и долгами, либо вы продаете
жилье и расходимся краями. У вас неделя.
Это был удар под дых. Прямо в солнечное сплетение. Эта квартира была моим
единственным тылом, наследством бабушки. Местом, где вырос Ярик.
— Вы закончили, сударь?
Голос Марса разрезал пространство кухни, как острая сабля. Я не слышала, как он
вошел. Он стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди. На нем была простая
черная футболка, которая теперь плотно облегала его раздавшиеся плечи. Осанка
— прямая, как мачта. Взгляд — такой, что Игорь невольно втянул голову в плечи.
— О, Федя! — Игорь попытался вернуть себе развязный тон, но вышло жалко. — Ты
что, в качалку записался в коме? Слушай, я тут твоей жене объяснял
ситуацию...
Марс подошел к столу. Медленно. Каждое его движение было наполнено скрытой
угрозой. Он взял папку, которую принес Игорь, и начал медленно
перелистывать страницы. Я видела, как его брови сошлись к
переносице. Он читал современные юридические термины с трудом, но суть
— предательство и воровство — понимал безошибочно.
— Ты... ты подделал мою подпись? — спросил Марс. Голос его был тихим, но в этой
тишине слышался гул надвигающегося шторма.
— Почему подделал? — Игорь заерзал на стуле. — Ты сам всё подписывал, Федя. Мы
же вместе дело делали. Ты просто забыл, память-то того... после остановки
сердца.
Марс внезапно схватил Игоря за воротник пальто и одним рывком поднял его с
табурета. Игорь пискнул, его лакированные туфли едва касались пола.
— Слушай меня, вошь, — Марс приблизил свое лицо к лицу Игоря. — Я не знаю,
какими грязными делами вы занимались с тем человеком, чье имя я ношу. Но я
знаю одно: честь офицера не продается за бумажки. И я никогда не позволю
угрожать даме в моем присутствии.
— Ты что... ты чего, Федь?! — Игорь забил ногами по воздуху. — Я полицию вызову!
Это нападение! Посажу тебя!
— Садись, — Марс буквально впечатал его обратно в табурет. — И докладывай по
форме. Кто брал золото? Кому ты платил за молчание?
— Какое золото?! Бабки на счета выводили! — Игорь сорвался на визг. — Через
фирму-прокладку Жанны! Ты сам согласился, тебе на бухло не хватало и на её
хотелки!
Марс замер. Я видела, как на его челюстях заиграли желваки. Позор. Горький,
липкий позор Федора Арсеньева теперь жег и его душу. Он понял, что его
потомок (или тот, чье тело он занял) был не просто слабым человеком, а
вором.
— Значит, Жанна, — Марс медленно выдохнул. — Она и ты. Вы решили, что нашли
легкую добычу.
Он взял со стола одну из бумаг, внимательно посмотрел на подпись Федора — ту
самую, корявую, — а потом взял мою ручку Parker, которая всё еще лежала
здесь, и рядом, на полях, вывел один-единственный вензель. Свою
каллиграфическую «А».
Игорь уставился на листок. Он ничего не понял в каллиграфии, но он почувствовал
разницу в силе.
— Уходи, — сказал Марс. — Бумаги останутся здесь. Я изучу их. И если я найду
хоть одно доказательство твоей лжи — а я найду, — ты будешь молить о тюрьме
как о спасении. Потому что честь семьи я буду защищать иным способом. Не по
вашим нынешним законам, а по моим собственным.
Игорь вскочил, дрожащими руками схватил свое пальто. — Ты... ты ненормальный! Ты
реально в психушку уедешь! Жанна была права, ты конченый! Мы заберем эту
квартиру, увидишь! Через суд заберем!
Он выскочил из кухни, а через секунду в прихожей хлопнула дверь.
В кухне воцарилась тяжелая тишина. Я стояла, вцепившись в край стола, и
чувствовала, как меня бьет крупная дрожь. — Три миллиона... —
прошептала я. — Марс, они отберут квартиру. У них подписи, у них
связи. Федор действительно это делал, я знаю... Он всегда был трусом перед
сильными.
Марс подошел ко мне. Он положил свои огромные, горячие ладони мне на плечи. От
него исходило такое спокойствие, что мой панический ужас начал медленно
отступать, сменяясь странным оцепенением.
— Смотри на меня, Мария, — велел он.
Я подняла глаза. В его зрачках не было и тени страха. Там была сталь и решимость
человека, который привык выигрывать сражения даже на тонущем корабле.
— Мы не сдадим эту крепость. Никому. Я не позволю лишить тебя и юнгу крова из-за
грехов мертвеца.
— Но где мы возьмем такие деньги?! У нас нет ничего! Моей
зарплаты не хватит даже на проценты!
— Золото всегда можно добыть, если у тебя есть воля и верный клинок, — произнес
он, и в его голосе проскользнула странная, почти пугающая улыбка. — В этом мире
тоже есть море. А значит, есть и способ заработать честным трудом. Я найду
выход, Мария. Слово Арсеньева.
Он обнял меня. Впервые. Это не было объятием мужа — это было объятие защитника.
Я прижалась лицом к его груди, слушая мерный, мощный стук его сердца. И в этот
момент мне было плевать, Федор это или мичман из прошлого. Мне просто было
нужно, чтобы кто-то сильный сказал мне, что всё будет хорошо.
На столе завибрировал телефон Марса, который он оставил здесь. Я невольно
взглянула на экран.
«Пропущенный вызов: Жанна». И следом сообщение: «Игорь зашел? Не глупи, Федя.
Подпиши всё, и я позволю тебе жить спокойно. Игорь злой, он тебя уничтожит».
Я поняла, что шторм только начинается. Игорь и Жанна — они были как акулы,
почуявшие кровь. Но они не знали одного.
Тот, на кого они охотились, больше не был добычей.
Марс взял телефон, даже не глядя на экран, и просто выключил его. — Завтра я
отправлюсь на разведку, — сказал он. — Мне нужно море, Мария. Пусть даже это
море — всего лишь причал для дорогих игрушек богатых бездельников. Там я найду
свой фарватер.
Я смотрела на него и верила. И в то же время мне было страшно до колик в животе.
Потому что я понимала: этот человек готов на всё ради нашей защиты. А мир вокруг
него не привык к таким правилам игры.
Удар под дых был нанесен. Но Марс даже не согнулся. Он просто готовился к
ответному залпу.
Глава 10
Всю ночь я слушал, как бьется в окно октябрьский дождь. Тряпье, которое называли
здесь шторами, плохо защищало от света уличных фонарей, и тени на потолке
гостиной казались мне очертаниями вражеских брандеров, идущих на
сближение.
Я лежал на жестком полу, подложив руку под голову, и раз за разом прокручивал в
памяти визит этого прохвоста Игоря. Три миллиона. Сумма, которую я не мог
соотнести с реальностью этого века, но по лицу Марии, по тому, как померк
её взгляд, я понял — это катастрофа. Гнилое наследство Федора Арсеньева
оказалось глубже, чем я предполагал. Этот человек не просто пропивал
свою жизнь, он закладывал фундамент для крушения всей семьи.
«Золото, — думал я, глядя в темноту. — Здесь всё решают не пушки и не сталь, а
эти цифры на экранах и клочки бумаги. Но законы чести неизменны: если ты взял
в долг, ты должен его вернуть. Или смыть позор кровью».
Второй вариант в этом мире явно не приветствовался, а значит, мне нужно было
найти фарватер к деньгам. И сделать это быстро, пока стервятники не начали
вырывать доски из нашего дома.
Утро вторника встретило меня гулким туманом и ворчанием собственного желудка.
Тело Федора, лишенное привычного хмельного топлива, требовало либо яда, либо
действия. Я выбрал второе.
— Я ухожу на разведку, — сообщил я Марии, когда она вышла на кухню. Она
выглядела бледной, под глазами залегли тени — верный признак бессонной
ночи.
— Куда? — она замерла с чайником в руке. — Федор, если ты... если ты пойдешь к
Игорю или к Жанне...
— Я иду искать службу, — отрезал я, натягивая куртку. — Мужчина не должен сидеть
в каюте, когда судно тонет. Юнга останется с тобой. Я вернусь к закату.
Я вышел из дома, чувствуя на спине её тревожный, почти неверующий взгляд. Город
оглушил меня. Грохот железных повозок, суета людей, спешащих в свои бетонные
соты — всё это казалось мне лишенным смысла. Я зашел в одну из контор, где,
судя по вывеске, требовались «менеджеры».
Внутри пахло пластиком и несвежим кофе. Молокосос в узком костюме, чей
подбородок еще не знал бритвы, смотрел в мою сторону с таким
высокомерием, будто он был по меньшей мере вице-адмиралом.
— Арсеньев? — он лениво перелистал мои документы. — У вас пропуски в стаже,
увольнение по статье за невыход. Вы понимаете, что наш корпоративный этикет
не терпит...
Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Этот
мальчишка смел поучать меня «этикету»? Его офис был похож на крысиную
нору, где люди добровольно запирали себя в кандалы ради нескольких медяков.
— Ваша «служба», сударь, — произнес я, и мой голос заставил его вздрогнуть, —
больше похожа на прозябание в трюме. Я привык к открытому небу и честному
труду. Честь имею.
Я развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Мне не место среди бумажных душ. Мне
нужна была вода. Только там, где гуляет ветер, я мог быть по-настоящему полезен.
Я шел пешком несколько часов, повинуясь инстинкту моряка. Запах большой воды я
почувствовал задолго до того, как увидел мачты. Он пробивался сквозь вонь
бензина — слабый, солоноватый аромат осени и свободы.
Яхт-клуб назывался «Норд-Вест». За кованой оградой теснились белоснежные суда,
которые в моем мире назвали бы игрушечными, но здесь они стоили целые
состояния. Я подошел к пирсу, глядя, как ветер треплет флаги на
верхушках мачт. Сегодня Балтика была не в духе: порывы ветра рвали рябь
с воды, а небо наливалось свинцом.
Внезапно со стороны дальнего причала донеслись крики.
Я увидел современную парусную красавицу — длинную, остроносую, с лакированным
деревом бортов. Её пытались пришвартовать четверо парней в ярких куртках. Но
они действовали как стадо перепуганных сухопутных крыс. Один тянул шкот слишком
рано, другой не закрепил кранцы. Порыв ветра ударил в парус, который они не
успели убрать, и лодку начало наваливать бортом на острый край бетонного
пирса.
— Держи её! — орал один, вцепившись в леер. — Трос лопнет! Три миллиона
страховки, идиоты!
Я не раздумывал. Прыжок на бетон, рывок вперед. Мое тело, еще недавно неуклюжее,
отозвалось старой, вбитой розгами и штормами памятью.
— В сторону! — рявкнул я так, что чайки на соседнем причале сорвались с мест.
Я перехватил канат, который жег ладони даже сквозь кожу. В этом веке верёвки
были скользкими, синтетическими, но законы физики не изменились за двести
лет. Я обмотал трос вокруг кнехта — не так, как учили их в школах, а «мертвой
петлей», которую используют, когда судно вот-вот сорвется в ад.
— Ты что делаешь?! — взвизгнул парень в золотых очках. — Отойди от лодки!
— Молчать! — мой голос перекрыл свист ветра в вантах. — Левый борт — кранцы за
