Полная версия
Буква «V» по азбуке Морзе. Victory. Победа.
Генри… Прохор использовал этот сигнал в горах, когда мы ходили в походы в нашей прошлой жизни. Это был его личный код.
Сердце пропустило удар и зашлось в сумасшедшем восторге.
Письмо дошло. Он услышал. Он ответил.
Через минуту к воротам замка подлетел всадник в запыленном плаще.
— Весть из Штальграда! Срочно! Маркизе д’Орсе лично в руки! — закричал он, осаживая коня так, что искры посыпались из-под копыт.
Я бросилась вниз по лестнице, не чувствуя ступеней. Мои пальцы дрожали, когда я выхватывала из рук гонца тяжелый кожаный тубус, запечатанный черным воском с оттиском скальпеля и сердца.
Я разломила печать прямо в вестибюле, под любопытными взглядами слуг.
Внутри был один-единственный листок. Без официальных приветствий. Без титулов.
Всего пять слов, написанных тем самым, до боли знакомым почерком:
«Держи зажим, Клара. Я выезжаю».
Я прижала листок к губам, глотая слезы. Пять лет. Пять лет одиночества закончились этим коротким посланием. Он узнал. Он понял. Он идет за мной.
— Мадам? С вами всё хорошо? — испуганно спросила Марта.
Я подняла голову и улыбнулась ей так, что девчонка невольно отшатнулась. Это была улыбка женщины, которая только что получила ключ от своей тюрьмы.
— Со мной всё прекрасно, Марта. Вели подготовить лучшие комнаты для гостей. К нам едет барон фон Шталь. И скажи поварам, чтобы завтра на завтрак была овсянка на воде. Барон не любит излишеств перед работой.
Я смотрела на огонь факела, и мне казалось, что в его пламени я вижу лицо своего мужа.
«Я держу, Генри, — подумала я. — Я держу этот мир за горло и не отпущу, пока ты не приедешь».
Этой ночью я спала без сновидений. Потому что реальность наконец-то стала лучше любого сна.
Глава 6(Прохор/Генри)
Конский пот, мокрая шерсть и запах прелой листвы — этот коктейль преследовал меня вторые сутки. Дождь не лил, он просто висел в воздухе серой, липкой взвесью, пропитывая плащ и пробираясь под камзол, точно ледяные пальцы покойника.
Я гнал коня, не жалея ни его, ни себя. Гром — мой вороной жеребец, названный так за тяжелый нрав и еще более тяжелый шаг, — хрипел, но шел вперед. За спиной тяжело бухал копытами отряд Ганса. Мой верный помощник молчал, и я был ему за это благодарен. Он видел мое лицо, когда я читал письмо, и, кажется, решил, что его господин окончательно сошел с ума.
Или одержим демонами. В этом мире это примерно одно и то же.
Я прижал ладонь к груди. Сквозь сукно и кожу я чувствовал ребро сложенного пергамента.
«Аритмия — это не приговор... Cor meum».
Два слова. Латынь, которую здесь коверкали церковники, превращая её в магическое заклинание. Но для нас с Кларой «Cor meum» — сердце мое — никогда не было просто красивой фразой. В нашей прошлой жизни, в Москве, где я оперировал в стерильной тишине, а она лечила души тех, от кого отказались все остальные, это был наш короткий шифр. Когда я задерживался на ночном дежурстве, а она не спала, ожидая моего звонка. Когда мы спорили о новом оборудовании для клиники или когда просто сидели на кухне, наблюдая за Семёном.
«Сердце мое». Половина одной системы кровообращения, которая не может работать автономно.
— Барон, кони падут! — Ганс поравнялся со мной, перекрикивая свист ветра. — Впереди «Старый копыто», там можно сменить лошадей и переждать до рассвета. В таком тумане мы только шеи сломаем!
Я хотел крикнуть «нет», хотел хлестнуть Грома и лететь дальше, в эту серую неизвестность, но рациональный хирург внутри меня взял верх. Измотанный врач — плохой врач. Если я приеду в замок д’Орсе в состоянии полураспада, я не смогу ни оперировать, ни соображать. А судя по письму, оперировать придется. И не только скальпелем, но и мозгами.
— Поворачивай! — бросил я, осаживая жеребца.
«Старый копыто» оказался захудалым трактиром на границе северных земель и владений маркиза. Низкие потолки, запах прогорклого жира и дешевого эля. Когда мы вошли, разговоры мгновенно стихли. Мой плащ, расшитый серебряной нитью по вороту, и герб с изображением скальпеля и сердца на груди Ганса действовали на местных как явление инквизиции.
Я сел в самом темном углу, не снимая перчаток. Ганс быстро организовал еду — вареное мясо, больше похожее на кусок подошвы, и кислое вино.
— Выпейте, господин, — он поставил передо мной оловянную кружку. — У вас глаза как у призрака.
Я кивнул, машинально отпивая кислятину. Мои мысли были далеко отсюда. Я снова и снова разбирал каждую букву в письме. Почерк. Он был другим — изящным, женским, принадлежащим молодой девушке, судя по твердости линий. Но в нем сквозила та самая специфическая манера: Генри... мое имя, написанное так, как будто человек привык заполнять истории болезни. Маленький наклон, специфическая петля у буквы «g».
А если это ловушка? Если Филипп д’Орсе — этот старый лис — прознал о моей тайне? Или Орден Чистоты решил выманить «мясника» из его укрепленного замка?
Я усмехнулся. Пусть пробуют. Если это Клара — я вырву её из лап этого мира. Если это ловушка — я вскрою глотку любому, кто встанет на моем пути.
— Господин барон… — ко мне робко подошел хозяин трактира, комкая в руках грязный передник. — Простите за дерзость… Вы ведь тот самый лекарь со Шталя? Говорят, вы… ну, это… руки пришиваете?
Я поднял на него взгляд. Тяжелый, холодный взгляд человека, который видел смерть слишком часто.
— Я барон фон Шталь. Что тебе нужно?
— Дочка моя… Лизхен. Палец на руке гноится уже неделю. Лекарь из деревни сказал — отнимать надо, а то и вся рука сгниет. А она ж невеста скоро… Как она без пальца-то?
Я посмотрел на Ганса. Тот вздохнул и потянулся за моим саквояжем, который никогда не покидал его рук.
— Сюда её. Живо.
Девочка была совсем крохотной, лет десяти. Она дрожала от лихорадки и ужаса, глядя на мой кожаный фартук, который я накинул прямо поверх камзола. Палец был багрово-синим, раздутым, с желтой головкой нарыва. Классический панариций.
— Держи её крепко, папаша, — я достал из саквояжа маленькое зеркало-рефлектор и прикрепил его к обручу на голове. — Ганс, спирт. И мой самый малый ланцет.
В трактире повисла такая тишина, что было слышно, как шуршат мыши в соломе. Я работал быстро. Разрез — четкий, уверенный. Гной брызнул в таз, девочка вскрикнула и затихла, уткнувшись в плечо отца.
— Всё. Обрабатывай уксусом и меняй повязку трижды в день. Палец останется, но шрам будет ей напоминанием о том, что нельзя ковыряться в грязной земле с заусенцами, — я вытирал инструменты, чувствуя, как привычная работа немного успокаивает нервы.
— Благослови вас Бог, господин… — запричитал трактирщик.
— Бог тут ни при чем, — отрезал я, сворачивая инструменты. — Это просто анатомия. Ганс, через два часа выезжаем. Мне плевать на туман.
Мы пересекли границу земель д’Орсе на рассвете. Пейзаж изменился — леса здесь были гуще, мрачнее, а замки, мелькавшие на холмах, напоминали не крепости, а склепы. Маркиз Филипп славился своей скупостью и жестокостью. Говорили, он одержим алхимией и черной магией.
— Нехорошее место, барон, — Ганс поправил меч на поясе. — Тут даже птицы не поют.
— Мне всё равно, Ганс. Мне нужно только одно.
Я чувствовал, как внутри меня растет напряжение. Это не был страх перед маркизом. Это был страх перед надеждой. Если я приеду туда и увижу просто молодую, капризную аристократку, которая решила поиграть в тайные письма… Я не знал, что сделаю. Наверное, просто выжгу этот замок до основания.
Замок д’Орсе вырос из тумана внезапно. Огромный, серый, с острыми шпилями башен, он казался каменным клыком, вонзенным в небо. Окна светились зловещим, тусклым желтым огнем.
Я осадил Грома у самых ворот. Мое дыхание вырывалось из легких облачками пара.
— Барон Генри фон Шталь! — закричал Ганс, трубя в рог. — Прибыл по приглашению маркиза д’Орсе!
Тяжелые дубовые ворота начали медленно открываться, скрипя несмазанными петлями. Я смотрел вверх, на балкон главной башни. Там, в полумраке, стоял силуэт. Тонкая женская фигура в темном платье. Золотистые волосы блеснули в свете факела, который держал слуга.
Мое сердце пропустило удар. Пульс забарабанил в висках так сильно, что перед глазами поплыли круги.
Я взял рог у Ганса. Мои пальцы, привыкшие к скальпелю, мелко дрожали.
Я поднес его к губам и выдал серию сигналов. Три коротких — пауза — один длинный.
Три точки, тире. Буква «V» по азбуке Морзе. Victory. Наш с Кларой сигнал, когда мы покоряли Эльбрус в нашу первую совместную годовщину. Когда мы выбрались из снежного плена и увидели спасателей.
Сигнал победы жизни над смертью.
Фигура на балконе качнулась. Я увидел, как она прижала руки к груди.
— Пошел! — рявкнул я, вонзая шпоры в бока Грома.
Мы влетели во внутренний двор так, что искры посыпались из-под копыт. Слуги в ливреях д’Орсе шарахались в стороны. Я не ждал, пока конюх примет поводья. Я спрыгнул на землю, чувствуя, как от долгой скачки затекли ноги.
— Барон, подождите! — крикнул Ганс, но я его не слышал.
Я шел к парадной лестнице, сжимая саквояж так, что костяшки пальцев побелели. Двери распахнулись. В холле пахло ладаном и гнилью — запахом, который я узнал бы из тысячи. Запах тяжелой болезни сердца. Филипп действительно умирал.
Но мне было плевать на Филиппа.
Она спускалась по лестнице медленно, словно каждый шаг давался ей с трудом. Тонкая, изящная, в платье цвета ночного леса. Её лицо было скрыто полумраком, но когда она вышла на свет люстр, я замер.
Это была не Клара.
Перед собой я видел молодую женщину, едва перешагнувшую двадцатилетний рубеж. Ослепительно красивая, с кожей белой, как лепесток лилии, и золотыми волосами, которые каскадом падали на плечи.
Разочарование было таким острым и физически болезненным, что я едва не согнулся пополам. Холодный, расчетливый хирург внутри меня издевательски захохотал: «Ты поверил в сказку, идиот! Ты поверил, что мертвые возвращаются!»
Я застыл, чувствуя, как по лицу разливается маска ледяного безразличия. Профессиональная броня захлопнулась со звоном.
— Барон фон Шталь, я полагаю? — голос девушки был чистым и нежным, но в нем слышались странные, глубокие нотки, совершенно не подходящие её возрасту.
Я отвесил короткий, сухой поклон, едва коснувшись рукой эфеса меча.
— Маркиза д’Орсе. Я прибыл на ваш вызов. Могу я немедленно осмотреть пациента? Мой путь был долгим, и я не привык тратить время на светские беседы.
Я говорил официально, холодно, глядя куда-то поверх её головы. Я хотел закончить с этим как можно быстрее. Осмотреть старика, выписать рецепт и убраться из этого места, пока я не сорвался.
— Вы спешите, барон, — она сделала еще один шаг вниз. — Но дорога была опасной. Неужели вы не хотите даже смыть пыль и выпить вина?
— Я приехал лечить, а не пировать, — отрезал я, наконец посмотрев ей прямо в глаза.
И замер.
Её глаза были огромными, карими, с золотистыми искорками в глубине. И в этих глазах не было любопытства юной аристократки. В них была такая бездонная, сорокалетняя мудрость и такая невыносимая тоска, что у меня перехватило дыхание.
Она смотрела на меня так, как будто видела не «Барона-Мясника», а человека, которого знала всю свою жизнь. Каждую его морщинку, каждую привычку, каждую шрамом оставленную рану.
— Вы правы, Генри, — тихо сказала она, и при звуке моего имени, произнесенного с этой особенной, едва уловимой хрипотцой, у меня подкосились ноги. — Времени действительно мало. Идемте. Я сама провожу вас к мужу.
Она развернулась и пошла вверх по лестнице. Я стоял, глядя ей в спину, и чувствовал, как мир вокруг меня начинает трещать по швам.
«Это не может быть она. Это просто физически невозможно. Но её голос... её взгляд...»
Я крепче сжал ручку саквояжа и последовал за ней, чувствуя, как каждый шаг по этим каменным плитам приближает меня к краю пропасти. И я не знал, что ждет меня на дне — спасение или окончательное безумие.
— Держи зажим, Клара, — прошептал я себе под нос, сжимая челюсти. — Сейчас начнется самая сложная операция в твоей жизни.
Я шел вслед за золотым сиянием её волос, и в груди, под гербом со скальпелем, сердце бахало тяжелым, ровным ритмом. Ритмом победы. Ритмом «Victory».
Глава 7
Замок д’Орсе больше не пах плесенью и застарелым страхом. Теперь он пах уксусом, кипящим щелоком и моей решимостью.
Три дня, пока моё письмо летело на север, а Генри, я знала, мчался мне навстречу, я превратила жизнь слуг в методичный, стерильный ад. Мадам Агнесса ходила за мной бледной тенью, её связка ключей на поясе больше не звенела победно, а испуганно дребезжала. Она пыталась роптать, когда я велела сорвать со стен гостевого крыла тяжелые, вековые гобелены, в которых пыль скопилась еще со времен первых королей.
— Госпожа, это же история рода! — причитала экономка, кутаясь в шаль. — Эти ткани защищают от холода! Без них мы замерзнем в этих камнях!
— От холода защищает огонь в камине, Агнесса, — я даже не обернулась, наблюдая, как двое конюхов, кашляя от пыли, выносят очередное полотнище с изображением оленей. — А эти тряпки защищают только невидимых демонов гнили, которые пожирают легкие моего мужа. Если барон фон Шталь увидит здесь хоть одну пылинку, он развернется и уедет. Вы этого хотите? Чтобы маркиз Филипп умер в этой пыльной роскоши?
Слово «смерть» действовало на Агнессу как удар хлыста. Она замолчала, поджав губы, и я видела, как в её глазах страх перед переменами борется с ужасом перед возможной карой маркиза. Но я не давала ей времени на раздумья.
— На кухню, — скомандовала я Марте, которая теперь следовала за мной как преданный адъютант. — Проверить, чтобы все простыни были проварены в котлах не менее часа. После — сушить на солнце. Если пойдет дождь — гладить каленым железом до тех пор, пока от них не пойдет пар.
Я чувствовала себя генералом перед решающим сражением. Мои знания парапсихолога говорили мне: пространство должно быть очищено не только физически, но и энергетически. Прохор всегда был рационалистом до мозга костей, но даже он признавал, что в чистой, светлой операционной выживаемость выше. Я готовила для него не просто комнату — я готовила плацдарм.
Самое светлое помещение замка — заброшенную соляную залу на втором этаже — я выбрала для медицинских нужд. Огромные окна выходили на север, давая тот самый ровный, холодный свет, который так любил Прохор. Мы выскоблили каменный пол песком добела. Я велела вынести всю мебель, оставив только длинный дубовый стол, который мы трижды ошпарили кипятком.
— Это будет алтарь? — шепотом спросила Марта, озираясь в пустом, гулком помещении.
— Это будет место, где жизнь получит еще один шанс, — ответила я, проводя рукой по шероховатой поверхности стола.
К вечеру третьего дня я зашла к Филиппу. Маркиз лежал в своей опочивальне, обложенный подушками. Без моих «энергетических инъекций» и под воздействием свежего воздуха, который я заставила впустить в комнату, он выглядел… прозрачным. Словно старая пергаментная рукопись, которая вот-вот рассыплется в прах.
— Он приедет? — прохрипел он, едва я переступила порог.
— Он уже в пути, Филипп. Я чувствую это, — я подошла и поправила одеяло.
Его аура была тонкой, как паутина. Он был напуган. И в этом страхе он был абсолютно управляем. Я видела, как он смотрит на мои руки — руки, которые выгнали его лекарей и заставили замок дышать по-новому. Для него я была загадкой, опасной, но необходимой.
— Ты… ты стала другой, — выдохнул он, вглядываясь в мое лицо. — Твои глаза… Каталинабель никогда не смотрела так. В ней не было этого льда.
— Лед помогает сохранить разум в чистоте, Филипп, — спокойно ответила я. — Отдыхайте. Вам нужны силы для встречи с бароном.
Я вышла из его комнаты, чувствуя, как внутри натягивается невидимая струна. Наступил тот час, которого я боялась и желала одновременно. Время посмотреть правде — и своему мужу — в глаза.
Вернувшись в свои покои, я велела Марте приготовить мне ванну. Вода была горячей, пахнущей хвоей и полынью. Я специально добавила в воду экстракт полыни — это был любимый запах Прохора. В Москве он всегда покупал мыло с этим горьким ароматом, говоря, что оно помогает ему смыть запах «больничной смерти».
Когда я вышла из воды и осталась одна, я подошла к большому зеркалу.
Каталинабель была совершенна. Молодая кожа, высокая грудь, изящные ключицы. Красавица, чья жизнь только начиналась. Но когда я заглянула в отражение своих глаз, я увидела там Клару. Сорокапятилетнюю женщину, которая хоронила мужа и сына в своем воображении каждую ночь в течение пяти лет. Женщину, которая прошла через электрофорез, транквилизаторы и ледяное равнодушие санитаров.
— Узнаешь ли ты меня, Прош? — прошептала я, касаясь пальцами своего отражения. — Не эту девочку с золотыми волосами. А ту, что стояла рядом с тобой у операционного стола в три часа ночи, когда у пациента наступала клиническая смерть? Увидишь ли ты меня за этим юным фасадом?
Страх сковал мне горло. Я вдруг поняла, что в этом новом мире он Генри — признанный герой, барон, человек силы. А я — жена старика, чей статус зыбок, а репутация «безумной маркизы» только начинает сменяться репутацией «ведьмы». Динамика наших отношений изменилась. Теперь я была младше него. Теперь я была той, кого нужно защищать.
Или той, кто должна стать его тайной опорой.
Я оделась в платье из плотного темно-синего бархата. Никаких лишних украшений, только фамильная брошь д’Орсе у ворота. Волосы я велела Марте уложить в строгую прическу, открывающую шею. Я хотела выглядеть не как соблазнительная девчонка, а как хозяйка этого дома.
Ночь опустилась на Эдельгард внезапно, принеся с собой холодный ветер с гор. Я не могла сидеть. Я ходила по своей комнате, считая шаги — от окна к двери, от двери к зеркалу. Психологическая подготовка — это то, чему я учила других, но сейчас моя собственная теория трещала по швам.
Внезапно воздух в комнате словно завибрировал. Мой дар, обострившийся до предела, уловил приближение мощной, тяжелой энергии. Это была не магия — это была жизненная сила человека, который привык подчинять себе обстоятельства.
Я вышла на балкон. Ветер ударил в лицо, выбивая золотистые пряди из прически. Тьма внизу казалась бесконечной, но там, на изгибе северной дороги, вспыхнули огни. Сначала один, потом три, пять. Факелы.
И тогда я услышала его.
Звук охотничьего рога прорезал тишину ночи. Он был чистым, резким и… абсолютно осознанным.
Ту-ту-ту… Ту-у-у.
Три коротких сигнала. Один длинный.
Буква «V». Victory.
Я задохнулась. Мои пальцы впились в холодный камень перил так сильно, что под ногтями запульсировала боль.
— Это он, — выдохнула я, и облачко пара сорвалось с моих губ. — Прохор…
Это не был просто сигнал прибытия. Это был ответ на моё письмо. Он узнал шифр. Он услышал мой зов через все эти горы, через пять лет тишины, через саму смерть. Этот звук был как удар дефибриллятора — мое сердце, казалось, сейчас проломит ребра.
Я видела, как всадники влетают в распахнутые ворота. Я видела черного коня и фигуру в темном плаще, которая двигалась с той самой уверенностью, которая была присуща только ему.
«Спокойно, Клара, — приказала я себе, заставляя легкие работать ровно. — Не беги. Не падай в обморок. Ты — маркиза д’Орсе. Ты должна встретить его так, чтобы никто в этом замке не заподозрил лишнего. Но так, чтобы он понял всё в первую же секунду».
Я поправила платье, коснулась волос и в последний раз посмотрела на северную звезду.
— Держи зажим, Генри, — прошептала я. — Я на месте.
Я развернулась и пошла к лестнице. В холле уже суетились слуги, Агнесса выстраивала их в шеренгу, Марта испуганно жалась к стене. Я спускалась медленно, чувствуя, как каждый шаг отдается в голове тяжелым пульсом.
Двери распахнулись. Внутрь ворвался холодный воздух, запах мокрой шерсти и конского пота. И в этом вихре возник он.
Он стал выше. Его плечи стали шире под тяжелым дорожным плащом. Лицо, которое я помнила гладким, теперь было иссечено ветрами, в густой бороде проглядывала седина, а глаза… глаза были глазами человека, который привык смотреть в бездну и не моргать.
Он остановился у подножия лестницы. Вокруг него словно образовался вакуум. Слуги замерли. Даже мадам Агнесса не посмела издать ни звука.
Он поднял голову и посмотрел на меня.
И в этот миг я поняла, что всё, к чему я готовилась, было напрасно. Потому что он смотрел на меня как на незнакомку. Красивую, юную, статусную — но чужую. В его взгляде был холод профессионала, приехавшего к богатой пациентке, и тень раздражения на «капризную аристократку», которая заставила его мчаться через полстраны.
Он не узнал меня.
Боль была такой силы, что я на мгновение ослепла. Мир качнулся. Но я удержалась за перила. Я видела, как он сухо поклонился, не снимая перчаток, и услышал его голос — тот самый голос, который я слышала в своих лучших снах, но теперь он был чужим.
— Барон Генри фон Шталь к вашим услугам, маркиза д’Орсе. Где пациент?
Я стояла на три ступеньки выше него, глядя сверху вниз на человека, который был моим миром. Моё сердце на зажиме. Но я не могла позволить ему соскользнуть. Только не сейчас.
— Мы ждали вас, барон, — ответила я, и мой голос, к моему удивлению, был ровным. — Идемте. Смерть не любит ждать, а мой муж сегодня особенно нетерпелив.
Я повернулась и начала подниматься обратно, чувствуя, как его тяжелый, изучающий взгляд сверлит мне спину. Игра началась. И теперь ставкой была не просто жизнь Филиппа, а сама наша душа.
Я вела его по коридору, пахнущему уксусом и полынью, и знала: очень скоро он поймет, почему в этом замке так пахнет. И почему у этой юной маркизы глаза женщины, которая знает о нем больше, чем он сам.
Глава 8
Тяжелые шаги Генри за моей спиной отдавались в камне коридоров гулким эхом. Каждый удар его кованого сапога словно забивал гвоздь в мое сердце. Я шла впереди, прямая, как натянутая струна, чувствуя его тяжелый, изучающий и бесконечно холодный взгляд, приглушенный ворсом моего бархатного платья.
Он не узнал меня. Это знание выжигало изнутри. Для него я была просто оболочкой, очередным препятствием между ним и пациентом.
Мы миновали портретную галерею. Факелы на стенах дрожали от сквозняка, отбрасывая на стены наши длинные, переплетающиеся тени. Я вела его в северное крыло, и в этой тишине отчетливо слышалось лишь поскрипывание его кожаной портупеи и тяжелое дыхание Ганса, несшего саквояж.
— Вы заставили слуг отмыть замок до блеска, маркиза, — его голос, раздавшийся за спиной, заставил меня вздрогнуть. — Уксус. Я чувствую его повсюду. И полынь. Зачем это вам? Хотите изгнать демонов из своего мужа?
Я не обернулась. Я боялась, что если посмотрю на него сейчас, то не выдержу — сорвусь, брошусь на шею, закричу его настоящее имя.
— Демоны не боятся уксуса, барон. А вот лихорадка и гниль — вполне, — ответила я, стараясь придать голосу ту самую светскую холодность, которая была присуща Каталинабель. — Я подготовила для вас соляную залу. Там лучший свет.
— Соляную залу? — в его интонации проскользнуло удивление. — Обычно аристократы предпочитают, чтобы их лечили в душных спальнях за задернутыми шторами, среди молитв и ладана.
— Мы не в обычном доме, Генри, — я специально произнесла его имя, замедлив шаг. — Здесь ценят жизнь больше, чем традиции.
Я распахнула тяжелые двери залы. Внутри было светло. Десятки масляных ламп, усиленных моими зеркалами-рефлекторами, заливали помещение почти хирургическим, ровным светом. Столы, накрытые кипяченым льном, пустая комната без единого ковра — это была моя версия его операционной в этом диком мире.
Генри вошел и замер. Я видела, как он медленно обвел взглядом помещение. Его ноздри раздулись. Он подошел к столу, провел пальцем по выскобленному дереву и обернулся ко мне.
В его взгляде теперь не было безразличия. В нем было острое, режущее подозрение. Он смотрел на меня так, словно пытался вскрыть мою черепную коробку и прочитать мысли.
— Кто научил вас этому? — он сделал шаг ко мне, вторгаясь в мое личное пространство. — Эти зеркала… этот свет… И это.
Он указал на таз с уксусным раствором.
— Я много наблюдаю, барон, — я выдержала его взгляд. — И я не люблю, когда в моем доме умирают люди только потому, что их лекари не моют рук.
— Ваши лекари — идиоты, маркиза, — отрезал он, и в его глазах снова захлопнулась стальная дверь. — Но ваша осведомленность… она настораживает. Ганс, инструменты!
Он сорвал с себя дорожный плащ, швырнув его на руки помощнику, и остался в одной рубашке с засученными рукавами. Я невольно засмотрелась на его предплечья. Мышцы перекатывались под кожей, загорелой и покрытой мелкими шрамами от кузнечных искр. Это был мой муж — и в то же время совершенно чужой мужчина. Жесткий, выжженный изнутри одиночеством. Его аура была похожа на колючую проволоку.
