Бархан и тюльпан

Каждый день он отжимался, разминался, делал какие-то упражнения, чтобы поддерживать форму.

Я на такое был не способен. Я способен поддерживать форму только в дорогом спортклубе, с кондиционером, лимонной водичкой и личным тренером.

Мы много разговаривали. Барс оказался очень интересным собеседником. Казалось, он знал всё обо всём.

Ещё на второй день нас вытащили на допрос. Допрос вёлся на ломаном английском.

Сказать мне было нечего, и поэтому меня в очередной раз просто избили.

И вот тут выяснилась ещё одна прекрасная правда обо мне: боль я не переносил вообще.

Совсем. До ужаса. Я мог строить из себя кого угодно — наглого, смелого, бессмертного, — но стоило боли стать настоящей, как весь мой пафос стекал куда-то в пыль.

Барса тоже били. Он молчал или отвечал коротко.

А когда они переходили между собой на арабский, делал вид, что не понимает ни слова. Хотя арабский он прекрасно знал.

После допроса нас снова вернули в сарай. Я сполз по стене на пол.

— Что делать будем?

Барс усмехнулся разбитой губой.

— Будем сидеть красиво.

— Мой отец может заплатить выкуп, — сказал я. — Любые деньги. Серьёзно. Вообще любые.

— Сашка, твой отец тебе здесь не поможет. Забудь. Здесь твоя фамилия и деньги стоят примерно столько же, сколько грязь на полу.

— Но почему?

— Потому что они не торгуют пленными. ИГИЛ неплохо финансируется и такими сделками не живёт.

Он сделал паузу.

— Для них ты абсолютно бесполезен, — сказал Барс. — Информации у тебя никакой нет. Твоя жизнь здесь не стоит ничего.

Моя самооценка только что получила местную рыночную оценку. Ноль. Без торга.

И это было обидно. Раньше я почему-то думал, что из всех миллиардов человеческих жизней самая ценная — моя.

— Можно подумать, твоя жизнь какую-то ценность представляет, — огрызнулся я.

Барс посмотрел на меня спокойно.

— Представляет. Я гораздо более ценный кадр, чем ты, мажор. Только они об этом не знают. Сказал им, что я обычный рядовой.

Барс помолчал.

— За мою голову назначена очень высокая награда. И если они узнают, кто я на самом деле, то мне конец. Сначала меня будут жестоко пытать. И если я расколюсь – погибнет много людей. Поэтому я не расколюсь. И тогда меня убьют… с особой жестокостью.

— И кто же ты на самом деле? — спросил я удивлённо.

— Тебе этого знать не нужно.

Гораздо позже я узнал, что Барс был майором военной разведки. У него по всему Ближнему Востоку были информаторы. А за информацию в его голове любая разведка мира продала бы мать родную. ЦРУ, MI6, Моссад, ИГИЛ — да кто угодно. Барс был не просто разведчиком. Он был просто Гудини военной разведки.

Да уж… А вот от моих слов, как и от меня самого, точно ничья жизнь не зависела. Для моей гордыньки, конечно, удар ниже пояса.

Но, если честно, это очень даже хорошо, что я ничего не знаю.

Я побои-то тяжело переношу, а пытки не перенёс бы точно.

И нужно честно признаться, что если бы меня пытали, то я бы выложил всё сразу, с подробностями и, наверное, ещё поблагодарил за внимание. Сдал бы всех, даже если это кому-то стоило жизни.

Вот такой я, как выяснилось, слабый мудак. Герой.

***

На пятый день нас вывели из сарая.

Боевики о чём-то спорили, потом, видимо, приняли решение. Нас связали и загрузили в пикап.

— Что происходит? — шёпотом спросил я Барса.

— Сейчас нас вывезут в пустыню и расстреляют, — сказал он таким будничным голосом, будто сообщил, что нас везут на прогулку.

У меня внутри всё рухнуло. Барс покосился на меня.

— Что-то ты побледнел, мажор. Что? Не готов ко встрече с Господом Богом?

Я сглотнул.

Вот вообще не готов!

— Можно подумать, ты готов.

Барс пожал плечами.

— Я? Я всегда готов.

Нас везли в открытом кузове пикапа. Водитель и ещё один сидели в кабине. С нами сзади — один боевик для охраны.

Я лежал на металлическом полу, связанный, и смотрел в пустоту. Вот это и есть тот самый худший день в моей жизни, о котором говорил Барс.

Накаркал, гад.

Всё! Вот теперь точно всё!

Мне было страшно так, как не было никогда в жизни. Вообще, раньше я думал, что ничего не боюсь, что страх — это не про меня. Но на самом деле оказалось: просто раньше мне нечего было бояться.

К страху примешивались жгучая злость, отчаяние и какая-то позорная детская обида. Как у ребёнка, который привык, что стоит закатить истерику — и взрослые тут же всё исправят.

Только сейчас никто ничего исправлять не собирался.

Мир не суетился вокруг меня, не извинялся и не предлагал компенсацию за неудобства.

Меня везли в пустыню убивать, а внутри всё равно билась идиотская мысль: какого хрена именно я?

Почему я?

Как будто смерть должна была посмотреть на мою фамилию, смутиться, извиниться и выбрать кого-нибудь попроще.

Но смерть, похоже, не разбирается в статусах, связях и деньгах. Ей абсолютно плевать на то, что я очень недоволен.

И это бесило так же сильно, как и пугало.

По факту я оказался тепличным растением, которое всю жизнь поливали деньгами и отцовским терпением. За пределами папиной оранжереи растение погибало. Причём очень быстро.

В моём некрологе напишут: «Без папочки продержался ровно пять дней». Позор позорный.

Я представил лицо отца, когда ему доложат, что я погиб, а его великий педагогический эксперимент провалился. Макаренко хренов!

Интересно, он сильно расстроится? Или выдохнет с облегчением, что проблема под названием «сын» наконец решилась сама собой?

И вот они — итоги моей двадцатипятилетней жизни.

Родился, покуражил, потратил кучу денег. Не принёс в этот мир ничего, кроме разрушения и разочарования.

Ну и ладно, зато хоть весело было.

А потом сдох где-то в сирийской пустыне от рук бородатых фанатиков. За то, что был бесполезен. Для них. Для своих. Для этого мира в целом.

И тело моё, конечно, никто никогда не найдёт. Сгину где-нибудь в песке, без могилы, без таблички, без пафосных речей. Да и сомневаюсь, что кто-то вообще вспомнит меня добрым словом.

Потрясающий финал для такой «грандиозной» личности, как я.

Но если бы и была надгробная речь, то типа такая: шуму много, пользы — ноль. Для себя жил отлично, для мира — зря.

А мир, сука, оказался таким же деловым, как отец: не приносишь пользы — и тебя выбрасывают в небытие.

Без объяснений, без жалости и без второго шанса.

Глава 9. Второй шанс

А дальше всё произошло очень быстро.

В какой-то момент руки Барса чудесным образом оказались свободными.

Потом он резко подался вперёд и одним ударом вырубил боевика, который сидел с нами в кузове.

Барс забрал у него нож, разрезал верёвки на моих руках, потом быстро срезал шнурки на берцах боевика, стянул с него берцы и прихватил фляжку с водой.

Я сидел и тупо на всё это смотрел.

Ну, прям фокусник!

В этот момент пикап сбавил скорость на повороте.

Барс схватил меня за шкирку и просто выкинул из кузова на обочину.

Я ударился о землю. Следом сиганул Барс. Через секунду он оказался рядом, схватил меня и потащил вниз с дороги. Мы отползли за обочину и забились в неглубокую ложбину между камнями.

Вскоре пикап вернулся. Проехал туда, потом обратно. Но нас не заметили.

Сидели там, не высовываясь, до вечера.

А когда вышли звёзды, Барс посмотрел на небо, на линию горизонта и показал рукой в темноту.

— Нам туда.

И только тогда я понял, почему в плену нас держали босыми. И зачем Барс стянул с боевика берцы. Я посмотрел под ноги: камни, колючки, сухая, жёсткая земля. Босиком идти было невозможно.

На двоих у нас была одна пара берцев. Моя нога была больше, чем у Барса, поэтому он натянул их на себя. Но даже ему они немного жали.

Можно было, конечно, обмотать ступни тряпками. Только одежды на нас было по минимуму. Да и ночью в пустыне было очень холодно. Кроме того, с разбитым коленом идти нормально я всё равно не мог.

Барс молча присел ко мне спиной.

— Залезай.

Я забрался ему на спину, Барс поднялся и пошёл.

Потрясающе. Мой внутренний аристократ требовал эвакуацию вертолётом, реальность же выдала майора разведки в режиме носильщика.

Барс, надо признать, оказался транспортом надёжным, быстрым и максимально унизительным для моего самолюбия.

Он двигался ровно и уверенно. Мышцы работали как механизм.

Я смущённо попытался что-то спросить.

— Не спрашивай меня ни о чём, — бросил Барс. — Мне дыхалку сбивать не надо. Хотя можешь трындеть как радио на фоне. А ещё лучше, фильм какой-нибудь расскажи. А то я в кино последний раз был в прошлом столетии.

— О, это я легко! Значит так… Мужика забыли на Марсе. Все улетели, он остался. Вокруг красный песок, жрать нечего, техника барахлит, связи почти нет, помощи ждать долго. Зато у него есть картошка! И, чтобы выжить, он начинает выращивать картошку. Говорят, белорусы были в таком восторге, что после этого признали его национальным героем…

Ночь. Яркое звёздное небо. Еду по сирийской пустыне на майоре разведки, чувствуя себя самым бесполезным грузом в истории российских войск.

Если бы мне неделю назад кто-то такое рассказал, я бы посоветовал ему меньше пить. Как быстро, оказывается, может измениться жизнь.

На рассвете мой ночной кинотеатр под открытым небом наконец закрылся.

Аккурат после последнего сезона «Во все тяжкие» мы вышли к какому-то селу. Барс сказал, что оно под нашими.

Он куда-то ушёл, вскоре вернулся и коротко сказал:

— За нами приедут.

Через какое-то время появилась машина. Нас подобрали и доставили на базу.

***

На базе мы сразу направились в штаб доложиться генералу.

Генерал оказался невысоким лысоватым мужиком с круглым лицом, тяжёлым взглядом, небольшим пузиком и таким видом, будто он лично придумал войну и армию.

Генерал презрительно посмотрел на меня. Потом перевёл взгляд на Барса и заорал на него так, что задрожали стены.

— О-о-о, явился! Не запылился? Ты что творишь, падла?! Какого хрена так долго? Пять дней, Барс! Пять грёбаных дней! Отдохнуть решил, сука? Ты там что, развлекался или культурную программу проходил?

Я остолбенел. Оказывается, у нашей армии есть ещё одно оружие массового поражения — начальственный крик.

А генерал орал всё сильнее.

— Меня Москва третий день за яйца дёргает. Операция «Зной» начинается! Ты — центровой! Решил мне операцию сорвать своим героическим отсутствием?! Ты, скотина, хоть понимаешь, что без тебя вся операция раком встала?! А ты в это время устраиваешь себе отпуск у бородатых? Сволочь! Быстро приводи себя в порядок и возвращайся!

— Есть! — Барс с невозмутимым видом козырнул и вышел.

Я смотрел на генерала и вообще не понимал, что происходит.

Честно говоря, я думал, что за такое дают медаль. Ну там, за побег из плена, спасение бесполезного мажора, героизм и всё такое.

В крайнем случае — ему орден, а мне хотя бы грамоту.

Но, похоже, в местной системе награждений главным призом было: «иди служи дальше и не беси начальство».

Генерал заметил мой ошарашенный взгляд.

— А ты чего глаза вытаращил? Ты здесь новенький, ничего не понимаешь. Это же Барс!

Я молчал.

— Что обычному человеку смерть, то Барсу лёгкая прогулка, — продолжал орать генерал, только теперь на меня. — Вот что вы там, в плену делали? А? Сидели, лясы точили? Ну, подумаешь, раз в день побили. В остальное время прохлаждались!

Потрясающе. Оказывается, я пять дней отдыхал. Просто курорт был специфический: без моря, еды и гарантий выживания.

Генерал посмотрел на меня и побагровел.

— И вообще, это всё из-за тебя! — Он больно ткнул меня пальцем в грудь.

— И… и… из-за меня? — переспросил я дрожащим голосом.

— Да. Из-за тебя! Барса в плен не так просто взять, тем более этим недоумкам. И мне доложили, что Барс особо не сопротивлялся, когда вас брали. Ковалёв видел: он почти добровольно сдался.

Меня будто холодом изнутри обдало. А генерал сорвался на крик:

— Он за тобой пошёл, за придурком! Наверно, понял, что один ты там сдохнешь за пять минут, сопляк недоделанный.

Я не нашёлся, что ответить.

— И Барс мог хоть в тот же день побег устроить. Но бежать с тобой, выкидышем беспомощным, видимо, смог только через пять дней.

Я тупо моргал. А генерал уже почти хрипел, но продолжал орать.

— Пошё-о-ол вон!!! Пизд…й (извольте пройти) на место службы.

Как ошпаренный, я выскочил из штаба и бежал, напрочь забыв про колено.

Нашёл своего полковника Клименко. Он удивлённо посмотрел на меня.

— О, Бархатов! Живой что ль? — Он хотя бы не орал и по сравнению с генералом выглядел сущим ангелом.

— Ага!

— Давай, иди к врачу загляни, а то выглядишь как из мясорубки. Поешь и в порядок себя приведи. И форму пусть новую дадут, а то эту ты уже успел засрать. На всё про всё три часа. Выполняй!

Офигеть! Я-то рассчитывал, что после плена нам с Барсом хотя бы недельку дадут побалдеть в госпитале. Ну там: капельницы, белые простыни, сексуальные медсёстры, моральная реабилитация пострадавших героев.

Ага, щас.

Я пошёл приводить себя в порядок.

Но из головы не выходила одна мысль.

Что это вообще за человек такой? Он пошёл в плен из-за меня. Добровольно. Причём не знал, чем всё закончится. Терпел побои, голод, жажду, тащил всю ночь меня на себе через пустыню.

Хотя нет… Скорее всего, у него с самого начала было всё чётко просчитано, и он просто разыграл всё как по нотам.

Может, конечно, у него и правда развлечения такие. У всех свои хобби.

Но одну вещь я понял чётко: никто из моих московских дружков не сделал бы для меня ничего подобного. Никто бы не рисковал собой. Никто бы не пошёл за мной в ад.

Да что уж там. Я и сам ради них на такое не был способен. Бросил бы при первой возможности, спасая только свою шкуру.

А ведь Барс, между прочим, меня даже не знал.

Или? У меня мелькнула мысль: а не мой ли отец приставил ко мне Барса, чтобы за мной приглядывать?

Нет, не похоже. Такой человек, как Барс, ни за что бы не вписался быть нянькой у такого беспомощного мажора, как я. Не его уровень.

Да и за что? За деньги? Нет. Как я уже успел понять, в системе ценностей Барса деньги находились на самом последнем месте.

Вернее, не так. В системе ценностей Барса деньги отсутствовали.

Нет. Он спас меня исключительно из чувства жалости.

Похоже, мне просто очень сильно фартануло.

Всё-таки мир иногда даёт второй шанс. Ура!

***

За какие-то несколько дней я успел увидеть смерть, плен, голод, собственную никчёмность и человека, который оказался лучше всех, кого я знал в прежней жизни.

И это была всего лишь моя первая неделя службы в Сирии.

В Сирии я прослужил почти два года. В отпуск не ездил, хотя возможность была. Не хотел. Хотел доказать отцу, что он меня не сломал.

Я очень сдружился с Барсом. За эти два года он сильно изменил моё мировоззрение. Все мои прежние представления о жизни перевернулись.

Не сразу. Но окончательно.

Глава 10. Дорога на Пальмиру

Июль 2017 года.

Дорога на Пальмиру тонула в солнце, пыли и дыму.

Горели военные машины. Пламя пожирало броню, резину, ящики с боеприпасами, снаряжение — всё, до чего могло дотянуться. В воздухе стоял тяжёлый запах гари, раскалённого металла и пороха.

Вокруг кричали люди. Кто-то отдавал команды. Кто-то пытался вытащить раненых из машин.

Чуть в стороне, у перевёрнутого бронетранспортёра, сидел молодой офицер, Александр Бархатов, позывной Бархан.

Он сидел на земле и удивлённо смотрел на свою левую кисть так, словно она принадлежала кому-то другому. Осколок срезал мизинец и безымянный палец.

Другой удар пришёлся и по лицу. Ото лба к нижней части щеки уходил глубокий порез — страшный, неровный, уже забитый пылью и кровью.

Огонь и осколки задели плечо, левую руку, бедро и левую ногу — всё, что осталось без защиты каски и бронежилета.

Ниже колена левая нога была разбита. Берец съехал набок, ступня смотрела под неправильным, невозможным углом.

Он был контужен. Звуки доходили глухо, будто сквозь толщу воды: крики, команды, треск огня, чужие шаги. В ушах стоял высокий звон, перекрывая всё остальное.

Боли почти не было — только оглушающая пустота и странное, тупое удивление.

Земля под ним начала уходить в сторону. Звуки стали ещё дальше, свет — мутнее. Он попытался удержаться за сознание, но сил уже не было.

И темнота сомкнулась.

***

Мы ехали на базу. Нас было пятеро. Тряслись в бронетранспортёре, матерились на жару, подкалывали друг друга, смеялись. Всё как обычно.

Грек скоро должен был улетать в отпуск и последние несколько дней считал уже не дни — часы.

— Скоро я улетаю, а вы и дальше будете здесь плавиться, — довольно сообщил Грек.

— Мы тебе чемодан потеряем.

— Грек, а ты жену предупредил?

— Конечно.

— Зря. Теперь у неё есть время сбежать.

— Завидуйте молча. — Грек показал нам средний палец. — Я хотя бы месяц поживу без ваших рож.

— Сочувствуем тебе, Грек.

— Это ещё почему?

— Тебя жена полгода не видела. Думаешь, выживешь?

— А ты за кого переживаешь — за меня или за неё? — поинтересовался Грек.

— За тебя, конечно. За полгода супружеский долг с процентами набежал. Как рассчитываться будешь, бедный Грек?

— А я, Грек, за жену твою переживаю. Полгода спокойно жила — и тут ты на месяц припёрся.

— Да пошли вы, — засмеялся Грек. — За себя переживайте. Через месяц вернусь счастливый и буду бесить вас в два раза сильнее.

— Хвастаться потом будешь. А пока силы береги, тебе ещё долг отрабатывать.

Мы заржали.

А потом произошёл взрыв.

Я даже не сразу понял, что случилось.

Ещё секунду назад бронетранспортёр шёл по дороге. В следующую — всё вокруг дёрнулось, перевернулось и исчезло в грохоте.

Когда я снова начал что-то соображать, уже сидел на земле и смотрел на левую руку, не понимая, почему она выглядит так странно.

***

Очнулся я уже в госпитале. Боль пришла не волной — ударом. Лицо слева будто стянули грубой проволокой. Плечо горело.

Я лежал и смотрел в потолок. Думал не о боли. За два года в Сирии я к ней привык. Боль — дело простое, с ней хотя бы понятно, куда деваться: терпеть, колоть обезболивающее, молчать.

По-настоящему больно было от другого.

Они погибли. Все четверо.

Как там у классика? Страшно не то, что человек смертен, а то, что он внезапно смертен.

Раньше казалось — красивая умная фраза. Теперь я знал, что она означает.

И вот это было очень больно. До невозможности.

Четырёх людей, с которыми я ещё недавно смеялся и разговаривал, просто больше не было. И с этим ничего нельзя было сделать. И принять это я не мог.

Но самым паршивым оказалось другое: во мне одновременно жили два чувства, которые, казалось, вообще не должны были существовать рядом.

Я испытывал радость, что я выжил.

И при этом — вину за то, что я выжил.

Почему они?

Почему не я?

Чем я лучше?

И ответов на всё это у меня не было.

В палату вошёл врач. Ничего нового он мне не сказал. Я понял это ещё там, на дороге. Осколочные ранения. Ожоги. Контузия. Часть кисти потеряна безвозвратно. Левую ступню, возможно, придётся ампутировать.

Лицо уже не будет прежним. Рука — тоже. Нога, похоже, решила присоединиться к общему бунту.

Вскоре пришёл Барс, мой друг.

У кровати он задержался ненадолго, спокойно оценивая весь масштаб бедствия. Ни жалости, ни этого мерзкого сочувственного выражения, от которого сразу хочется послать человека куда подальше.

Потом придвинул стул и устроился рядом.

— Ну что, Бархан, — спросил он, — тот орган, которым ты привык думать, цел?

— Вроде цел, — прохрипел я.

— Уже хорошо.

Барс наклонился вперёд.

— Ничего, Бархан. Всё к лучшему.

Вот этой фразы я от него точно не ожидал. Я скривился.

— Барс, только не начинай вот эту хрень из американских фильмов. Ага. «Всё будет хорошо, я тебе обещаю», «ты справишься», «всё наладится». А то меня вырвет.

Вместо утешений последовало:

— Ты не понял. Всё к лучшему, потому что теперь у тебя всё честно. Денег у тебя нет. Смазливой рожи теперь тоже нет. Остаётся брать душой.

— Плохие новости, Барс. Душонка у меня тоже так себе.

На это он уже рассмеялся.

— Э-э-то да… Ну, ничего. Значит, до старости будешь пугать людей своей шикарной харизмой.

— Очень сомнительно…

— Да ладно тебе, Сашка. Красавцем быть скучно. А вот страшным, злым и умным — это прям отличный стиль.

Я тоже засмеялся, хотя от этого сразу потянуло швы.

— Ты сам подумай, — продолжил он. — Раньше ты был просто мерзким мажором с красивой мордой и папиными деньгами. Таких в Москве как грязи. А у тебя теперь редкий типаж: потрёпанный жизнью циник с перспективами внутреннего роста.

Захотелось ответить что-нибудь ядовитое, но Барс меня опередил.

— И, если тебя когда-нибудь полюбит женщина, будешь точно знать: она полюбит именно тебя — такого, какой ты есть на самом деле. В общем, шанс отличный, Бархан. Не профукай.

Смеяться было больно. Барс ещё сказал что-то грубое, почти заботливое — в своём репертуаре, — потом похлопал меня по здоровому плечу и поднялся.

— Давай, Бархан. Не раскисай.

Дверь за ним закрылась.

А мне теперь предстояло разбираться, как жить с тем, что от меня осталось.

Глава 11. Дальше — сам

Со службы меня, понятное дело, списали. Дальше был перелёт в Москву, где меня, к моему удивлению, увезли не в обычный госпиталь, а в одну из лучших клиник.

Видимо, отец подсуетился. Почти два года назад он отправил меня в Сирию на перевоспитание, а теперь я лежал в дорогой палате под капельницей и весь его педагогический эксперимент почему-то выглядел не так убедительно.

Хотя… Сирия действительно меня очень изменила. Вот только рожу жалко — она воспитательный процесс так и не пережила.

Отец пришёл ближе к вечеру. Шаги у него всегда были уверенные, тяжёлые. Казалось, даже больничный коридор должен был расступиться перед ним из уважения.

Он подошёл к кровати и сел рядом. За последние два года он почти не изменился.

Его взгляд задержался на моём лице чуть дольше, чем нужно.

Да, к новой версии меня ещё надо было привыкнуть.

В его глазах стояла странная смесь страха, растерянности, сожаления и вины.

Я думал, мне станет приятно увидеть его виноватым.

Не стало. Стало тошно. Потому что за его виноватым взглядом сразу полезло всё остальное: моя злость, моя обида, мой идиотский детский голод по отцу.

— Ну что, отец, — хрипло сказал я, — чудовище наконец-то приобрело правильные формы?

Он отвёл глаза. Попал.

Хотелось уколоть его больнее. И одновременно хотелось, чтобы он не уходил.

Прекрасно. Внутренний ребёнок требовал отца, внутренний бунтарь — продолжать войну. Оба, как обычно, мешали жить.

Мы помолчали.

— Как ты, сынок? — спросил отец.

— Да всё хорошо, отец, — ответил я.

Прозвучало глупо.

Кажется, он хотел продолжить разговор, но не нашёл слов. Просто сидел рядом, неуверенный, почти беспомощный, и это было страннее всего.

Наконец поднялся.

— Я завтра зайду.

— Хорошо.

Он ушёл, а я остался лежать, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Злость никуда не делась. Обида тоже. Но вместе с ними осталось ещё кое-что мерзкое и упрямое: облегчение. Он всё-таки пришёл.

Дальше были лечение, операции, перевязки, обезболивающие, процедуры, консультации.

И, конечно, врачи с такими умными лицами, будто обсуждали не меня, а дорогой автомобиль после аварии: кузов ведёт, детали утеряны, внешний вид спорный, но на ходу будет.

Я, конечно, был рад. Особенно части про «на ходу». Ногу удалось не только спасти, но и восстановить.

С лицом тоже работали. Пластические хирурги делали всё, что могли, и я даже не спорю — могли они много.

Но исходник им достался после творческого вмешательства войны, а война, как известно, дизайнер так себе.

Шрамы и следы от ожогов полностью убрать всё же им не удалось.

***

Через три месяца меня наконец выписали из клиники. Впереди ещё была реабилитация, процедуры и долгая работа со шрамами, но держать меня в палате больше не имело смысла.

На выходе из клиники меня ждала машина и тот самый огромный охранник отца, который когда-то забрал у меня прежнюю жизнь и взамен выдал сотку на метро.

Надо же. Снова он.

Видимо, у нашей семейной драмы был постоянный технический персонал.

Мы поехали к отцу в его огромный загородный особняк.