Вольт

Экскурсия длилась три часа — и за эти три часа Саша почти ничего не запомнил из того, что показывали экскурсоводы, потому что все его мысли были заняты одной-единственной дверью. Вечером все вернулись в отель и разошлись по номерам. Саша сидел на кровати, смотрел в потолок и думал. Он не мог выбросить из головы ту дверь. Что там? Почему туда не пускают обычных посетителей? Кто и что там прячет? Саше было очень сильно любопытно, а любопытство, как известно, — сильное чувство, одно из самых сильных на свете, сильнее страха и усталости. Оно может привести человека и к великим открытиям, и к большим бедам, — всё зависит от того, куда оно толкнёт. Саша не знал, куда оно приведёт его, — но знал точно, что просто так сидеть и ждать он больше не может. Что-то внутри него, тихое и упрямое, изо дня в день подталкивало его вперёд, к ответам, к той двери, к тому, что за ней.

И он решил разработать план, как туда проникнуть. Лёжа в темноте, с открытыми глазами, он прокручивал в голове варианты один за другим: как незаметно отстать от группы, по какой лестнице или лифту добраться до нужного этажа, чтобы никто не заметил, как вести себя, если его поймают, что говорить, если кто-нибудь спросит, зачем он здесь. Он проигрывал каждую деталь снова и снова, до последнего шага, до последнего вздоха, пока не выучил свой план наизусть, как выучивают наизусть стихотворение перед уроком. Он даже не подозревал, чем обернётся его любопытство, — и уж точно не подозревал, что ответы на все его вопросы уже ждут его, не за дверью, а в маленьком квадратном артефакте, о котором он пока не знал ни имени, ни предназначения, ни того, какую невероятную силу он несёт в себе. План был готов. Оставалось только дождаться утра, — и Саша, наконец, закрыл глаза, чтобы встретить новый день, который разделит его жизнь надвое.

Глава 3. Трансформация

Начался следующий день, и Саша открыл глаза ещё до того, как зазвонил будильник. Мысль о той загадочной двери не давала ему покоя всю ночь: она то появлялась перед ним в темноте — тяжёлая, бронированная, с красным огоньком, — то растворялась, оставляя после себя щекочущее беспокойство, от которого ворочался с боку на бок. Он встал раньше всех в номере, тихо, стараясь не разбудить соседей, умылся холодной водой, почистил зубы, позавтракал внизу, почти не чувствуя вкуса еды, и стал собираться. Руки слегка дрожали, когда он застёгивал молнию на куртке, но он твёрдо решил: сегодня он снова попробует туда попасть, чего бы это ни стоило. Ночью он почти не спал — ворочался, прокручивал в голове детали, — но странное дело: усталости не чувствовал. Вместо неё внутри бурлила решимость, смешанная со страхом, и эта смесь гнала его вперёд, как попутный ветер гонит парусник, не спрашивая, готов ли тот к плаванию.

Все снова собрались около автобуса — такие же сонные, вчерашние, со вчерашними разговорами и вчерашними шутками, с теми же телефонами в руках. Саша сел у окна, на то же место, что и вчера, прижался лбом к прохладному стеклу и, пока автобус ехал в сторону института, смотрел на пролетающие мимо пейзажи — но не видел их, не замечал ни леса, ни деревень, ни встречных машин. Все его мысли были заняты планом: как незаметно отстать от группы, в какой именно момент свернуть к лифту, как вести себя, если его заметят, что ответить, если кто-то окликнет. Сердце от волнения колотилось где-то у самого горла, ладони потели, он то сжимал, то разжимал кулаки, стараясь держать себя в руках, чтобы никто не заметил его странного, напряжённого состояния, чтобы никто не спросил, всё ли с ним в порядке. Он очень хотел узнать, что скрывается за той дверью, — хотел так сильно, что почти забыл о страхе. Почти.

По дороге автобус остановился у небольшой деревни, притулившейся к самой трассе, и ребятам дали немного времени размяться, пройтись, размять затёкшие ноги на траве, вдохнуть свежего воздуха. Саша купил мороженое в маленьком ларьке — холодное, сладкое, тающее на языке, — и съел его, глядя на деревенские домики с покосившимися заборами и старыми яблонями, на кур, копошащихся у крыльца, на бабушку, сидевшую на лавочке с рыжим котом на коленях. Это был маленький островок спокойствия перед тем, что должно было случиться: вкус холодного мороженого, утренняя тишина, запах травы и солнца, редкое сонное тявканье собаки где-то за домами. Саша даже не знал, что видит это место в последний раз спокойным человеком, что через несколько часов его жизнь расколется надвое — на «до» и «после», и обратной дороги уже не будет. Он доел мороженое, вытер руки о джинсы и забрался обратно в автобус, не подозревая, что это его последние спокойные минуты на долгие годы, — а может быть, и навсегда.

Через час они снова были у института — огромного, сверкающего, неприступного среди векового леса, который стеной обступал его со всех сторон. Все вышли и направились к входу, и Саша почувствовал, как сердце подпрыгнуло и забилось чаще: вот оно, всё повторяется, но сегодня всё будет по-другому. Экскурсия началась, и Саша снова, как и в прошлый раз, стал потихоньку отставать от коллектива. Он делал вид, что рассматривает экспонаты, подолгу замирал у витрин, замедлял шаг, пропускал группу всё дальше и дальше вперёд. Он нарочно отводил глаза, когда кто-нибудь оборачивался, делал равнодушное лицо, будто ему просто интересна какая-то техническая деталь на стене, а не сама по себе экскурсия. Когда группа свернула за угол и голоса стихли, он на мгновение задержался у светящейся панели, прислушался — и, убедившись, что его никто не видит, шагнул в сторону лифта. Руки дрожали, но ноги несли его сами, будто знали дорогу лучше, чем он сам.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно в коридоре, — глухими ударами отдавалось в ушах, как тяжёлый барабан, и Саше чудилось, что вот-вот кто-то выйдет из-за угла и спросит, что он здесь делает. Он нажал на кнопку вызова, лифт дёрнулся и плавно поехал вверх, и каждая секунда этого короткого подъёма растягивалась в вечность, до боли долгую и тревожную. Двери открылись на том самом этаже — тусклый свет, тишина, длинный пустой коридор, пахнущий пылью и озоном. Саша вышел из лифта, неслышно ступая по плитке, и увидел в конце коридора ту самую дверь — бронированную, тяжёлую, с панелью для кода и красным мигающим огоньком. Но около неё стоял человек в форме работника института — высокий, в белом халате поверх тёмной одежды. Саша замер, вжавшись в стену, боясь дышать, боясь, что его заметят, боясь, что всё сорвётся в последний момент. А работник, не оглядываясь, уверенно набрал на панели четырёхзначный код, дверь мягко открылась с тихим щелчком, и он скрылся внутри.

Саша затаил дыхание и запомнил код — цифры отпечатались в его памяти, будто их выжгли огнём: он повторял их про себя снова и снова, одними губами, боясь забыть, боясь перепутать хоть одну. Он подождал, прислушиваясь к тишине, пока шаги работника не стихли где-то глубоко внутри, за дверью. Потом медленно, осторожно, стараясь ступать как можно тише, подошёл к двери, оглянулся по сторонам — пусто, никого — и дрожащими, непослушными пальцами набрал код. На секунду ему показалось, что ничего не произойдёт, что он ошибся, что сейчас завоет сирена и прибегут охранники, — но раздался тихий щелчок, красный огонёк сменился зелёным, и дверь, мягко и почти беззвучно, уехала в сторону. Перед ним открылась темнота и запах холодного металла. Саша сделал глубокий вдох, переступил порог и шагнул внутрь — в неизвестность, за которой не будет возврата.

Внутри было темно и прохладно — холодный, машинный воздух с металлическим привкусом осел на лёгких, заставив вздрогнуть и поёжиться. Саша шагнул вперёд — и замер в полном шоке, прижав ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть. Помещение было заставлено странными электрическими трубами, опутанными проводами, какими-то установками непонятного назначения, стеллажами с оружием, похожим на что-то из далёкого будущего: гладкие чёрные корпуса, светящиеся разъёмы, прицелы с миниатюрными экранами. А между всем этим стояли прозрачные колбы с мелкими пузырьками, всплывающими в переливающейся жидкости — зелёной, голубой, янтарной, — и казалось, что внутри колб варится какая-то волшебная энергия. Всё гудело и потрескивало, как будто здесь дышала сама энергия, протекала по трубам, как кровь по жилам живого организма. Воздух был резким, свежим, щиплющим нос — пахло озоном, как после грозы. Саша стоял, не дыша, и боялся пошевелиться, боялся, что любой звук выдаст его.

Саша пошёл дальше, осторожно, на цыпочках, оглядываясь по сторонам, стараясь ничего не задеть локтями и коленями. Всё вокруг светилось и переливалось: панели на стенах мягко пульсировали, экраны на приборах тихо мерцали в темноте, в колбах лопалась и всплывала пена пузырьков, издавая едва слышное шипение. Один прибор особенно привлёк его внимание — незнакомый, с вращающимися деталями и светящимся ядром внутри, похожий на живое существо, запертое в стеклянную клетку. Саша протянул руку, чтобы рассмотреть его поближе, коснуться гладкой поверхности, — и по случайности задел небольшой рычаг на стене. Он был таким незаметным, серым, сливающимся со стеной, что Саша даже не заметил его, пока не услышал тихий щелчок под пальцами. Что-то пришло в движение. Где-то глубоко внизу, под полом, заурчало, загудело, и всё помещение наполнилось низким, нарастающим гулом, от которого завибрировали колбы на стеллажах. Саша отшатнулся, но было поздно: механизм уже запустился, и остановить его было невозможно.

Что-то щёлкнуло — громко, решительно, — и раздался низкий гул, от которого задрожал пол под ногами. В центре помещения началась активация: из пола медленно, с шипением и металлическим лязгом поднялась странная конструкция — пьедестал из тёмного металла, испещрённый светящимися линиями, похожими на вены живого существа, на карту кровеносной системы. А на нём, в самом центре, лежал артефакт. Он был квадратный, размером с ладонь, покрыт непонятными узорами, которые будто шевелились и перетекали друг в друга, и мягко светился изнутри — ровным, тёплым светом, от которого веяло чем-то древним и одновременно знакомым, родным, словно Саша видел его когда-то во сне, в другой жизни, которую не помнил. Сердце замерло, пропустило удар. Во всём этом огромном помещении, среди военных установок и шипящих колб, именно этот маленький квадрат казался самым важным — самым живым. Саша не мог отвести от него глаз.

Саша заворожённо смотрел на артефакт, не в силах пошевелиться. Он слышал, как гудит у него в груди сердце, как шумит в ушах кровь, как потрескивает где-то за спиной аппаратура. Сделав шаг вперёд — один единственный шаг на подгибающихся, ватных ногах, — он взял артефакт в руки. По ладони разлилось приятное, густое тепло, как от чашки горячего чая в холодный зимний день, — и артефакт будто отозвался на его прикосновение: узоры на миг вспыхнули ярче, по всей его поверхности пробежала светлая волна, и по телу Саши прошла лёгкая, почти незаметная дрожь — с головы до пят, как будто через него пропустили тонкую струйку тока, не больную, а странно щекочущую. Но в этот момент Саша услышал звук — вроде приближающихся шагов, чётких, размеренных, с каждым мгновением всё ближе и ближе. Испугавшись, он торопливо положил артефакт обратно на пьедестал, разжал пальцы, быстро выскользнул из помещения, закрыл за собой дверь — рука не слушалась, кнопки набирались наугад, — и, стараясь не бежать, почти не дыша, вернулся к коллективу, влившись в группу незаметно, как тень. Сердце его колотилось так, что, казалось, разорвётся.

Саша не знал, что в тот момент, когда он взял артефакт в руки, запустился процесс, который изменит его жизнь навсегда, — необратимый, как распустившийся цветок, как полёт стрелы, сорвавшейся с тетивы обратно в небо. Он не знал и того, что артефакт, как оказалось позже, каким-то непостижимым, почти волшебным образом сам оказался в его рюкзаке — будто сам захотел отправиться с ним в Новоград, будто выбрал его среди всех остальных, среди десятков ребят, которые толпились в коридорах института, среди всех этих шумных, весёлых, занятых собой школьников. Саша ещё ничего не знал об этом: ни о том, что лежит сейчас на дне его сумки, переложенное курткой, ни о силе, что ждёт своего часа, спрессованная в маленькой квадратной пластине.

Он просто ехал обратно в отель, устало смотрел в окно на огни вечерней Москвы и всё ещё слышал тот низкий гул, чувствовал на ладони тепло, видел перед собой квадратную светящуюся пластину, покрытую живыми, дышащими узорами. Ребята вокруг шумели, делились впечатлениями, планировали, что купят на память, — а Саша молчал, прижимаясь лбом к прохладному стеклу, и не мог выбросить из головы ни ту дверь, ни холодный запах озона, ни щекочущее тепло, которое будто осталось на его коже. Это был последний вечер его обычной жизни, и он даже не догадывался об этом. Утром всё раскроется — и уже никогда не соберётся обратно, как не собирается обратно разбитое стекло.

Глава 4. Конец экскурсии и возвращение в Новоград

Экскурсия закончилась — впрочем, для Саши она закончилась ещё вчера, в тот самый момент, когда за его спиной мягко закрылась тяжёлая бронированная дверь. Последний день в Москве пролетел быстро, почти незаметно: ребята гуляли по центру, смотрели на Кремль с его красными зубчатыми стенами и золотыми куполами, фотографировались у фонтанов, у блестящих витрин, покупали сувениры для родителей — магнитики, брошки, коробочки с конфетами. Саша шёл вместе со всеми, улыбался, когда кто-то обращался к нему, кивал, даже сфотографировался пару раз на память — но мыслями был далеко, бесконечно далеко. Там, за той дверью, у того светящегося артефакта. Что-то не отпускало его: тёплой тяжестью лежало где-то в груди, под рёбрами, и не давало покоя ни на минуту. Он сжимал в кармане купленную для мамы маленькую брошку с видом Москвы, а перед глазами всё всплывали узоры, вспыхивающие ярче от его прикосновения, и холодный металлический воздух того тайного помещения, в которое он, казалось, попал не случайно.

Обратная дорога, как и дорога туда, была долгой — те же бесконечные километры, те же поля, перелески и полустанки за окном, тот же мерный, усыпляющий гул мотора. Автобус покачивался на неровностях трассы, за окном сменялись пейзажи, а Саша почти всю дорогу проспал — сказывались бессонные ночи, пережитые волнения и та тяжёлая, давящая усталость, что навалилась на него после всего случившегося. Ему снились вспышки света — слепящие и тёплые одновременно, — узоры на квадратной пластине, плывущие перед глазами, и чей-то голос: низкий, спокойный, незнакомый, повторявший одно и то же слово, которое он никак не мог разобрать. Он просыпался на секунду, вздрагивал, смотрел на спящий тёмный салон, на усталые лица одноклассников, на мелькающие за окном огоньки — и снова проваливался в сон, в эти видения, из которых никак не мог выбраться. Ему казалось, что кто-то зовёт его, ждёт его. Но кто и зачем — он не понимал, и от этого становилось тревожно, хотя и любопытно одновременно.

Дома его встретили как героя: мама накрыла стол — пахло жареным и домашним, на скатерти стоял её лучший сервиз, — а отец, присев напротив, засыпал его вопросами про Москву, про институт, про то, что Саша там видел. Саша рассказывал про голограммы, парящие в воздухе, про роботов, бесшумно разъезжающих по коридорам, про огромное здание из стекла и металла, сверкающее на солнце тысячами граней, — рассказывал живо, стараясь ничего не упустить, и родители слушали, затаив дыхание, переглядываясь и улыбаясь. Но ни одного слова про ту дверь. Про неё он почему-то молчал — молчал, хотя язык, казалось, так и просился рассказать, хотя слова сами складывались на языке. Словно язык не поворачивался, словно что-то внутри него, неведомое и сильное, плотно прикрыло эту тему, и Саша сам не понимал почему. Он просто чувствовал: об этом говорить нельзя. Никому. Даже им. Эта мысль пришла откуда-то из глубины и легла, как запрет, на самое дно памяти.

Поздно вечером, когда родители уже легли, Саша разобрал вещи: выложил сувениры на полку, развесил куртку в шкаф, сунул купленные в Москве мелочи — и наконец дошёл до рюкзака. Открыл его, чтобы достать со дна свернутые вещи, — и обомлел. На самом дне, под сложенной курткой, лежал тот самый артефакт. Квадратный, размером с ладонь, покрытый непонятными узорами, которые в тусклом свете комнаты казались почти невидимыми, сливающимися с сумраком. Сердце подпрыгнуло и ухнуло куда-то вниз: Саша отчётливо помнил, как положил его обратно на тот холодный металлический пьедестал, помнил каждое своё движение, каждое прикосновение пальцев. И вот он здесь, у него в рюкзаке. Как? Саша вытащил артефакт дрожащими руками. Он был тёплым, как будто его только что держали в ладонях, и мягко пульсировал, словно живой, — едва заметно, в такт чему-то, чего Саша не мог ни услышать, ни понять, но что явно было связано с ним самим, с его сердцем, с его дыханием.

Саша повертел артефакт в руках, рассматривая узоры при свете настольной лампы, — они казались то ли письменами, то ли древними рисунками, складывавшимися в неведомый, но почему-то манящий узор, в котором хотелось найти порядок, смысл, разгадку. А потом случилось то, чего он никак не ожидал. Узоры на артефакте начали светиться — сначала тускло, едва заметно, потом всё ярче и ярче, разгораясь, как угли, раздуваемые ветром, пока вся комната не залилась ослепительным сиянием, бело-голубым, режущим глаза. Из артефакта вырвался поток света — плотный, живой, направленный прямо в Сашу, — и накрыл его целиком, с головой, как волна накрывает пловца. Всё его тело пронзило тепло, глубокое, горячее, будто он окунулся в тёплую воду после долгой дороги, — а потом резкая, пронизывающая боль, такая, что перед глазами потемнело. Саша не успел даже закричать как следует — только вдохнул, перехваченный болью, и почувствовал, как его тело сотрясает крупная, неудержимая дрожь.

Саша закричал — коротко, хрипло, отчаянно, — выронил артефакт, и тот со стуком покатился по полу, а сам он упал рядом, на холодный линолеум. Голова раскалывалась, будто изнутри били молотом. Каждая клетка тела горела, каждую мышцу сводило судорогой. Саше казалось, что по жилам течёт не кровь, а расплавленный металл — тяжёлый, кипящий, прожигающий насквозь, от кончиков пальцев до самой макушки. Мир перед глазами плыл и мерцал: вспышки света сменялись темнотой, темнота — вспышками, и в этом бесконечном чередовании он слышал собственное сердце, огромным барабаном отдававшееся в ушах. Он с трудом, на четвереньках, подтянулся к своей кровати, вцепился в одеяло, забрался под него с головой, сжался в комок — и провалился в глубокий, тяжёлый сон, полный странных видений, искр и голосов, произносивших слова, которых он не понимал. Ночь тянулась бесконечно, а его тело — тихое, неподвижное, укрытое одеялом — работало, менялось, перестраивалось, как запущенный впервые и уже не останавливаемый механизм.

Наступил следующий день. Серое утро пробивалось сквозь шторы, и Саша открыл глаза, ещё не понимая, где он и что с ним. Он почувствовал себя странно — необыкновенно легко, как будто скинул тяжёлый груз, который носил всю жизнь, как будто из тела вынули что-то лишнее, тянущее вниз, мешавшее дышать. Он потянулся, встал с кровати — и вдруг понял, что до пола стало дальше, чем раньше. Мягко, неуверенно он сделал шаг к зеркалу — и отшатнулся. За ночь его тело изменилось. Он стал выше — заметно, на несколько сантиметров, — плечи шире, мышцы рельефнее, очерченные под футболкой, которой он вчера казался великоват. Из зеркала на него смотрел уже не тот худенький тихоня, каким он был ещё вчера, — а совсем другой Саша, незнакомый и в то же время свой. Он подошёл ближе, коснулся собственного плеча, провёл рукой по лицу, не узнавая себя. Глаза те же, но во взгляде что-то изменилось — что-то новое, чужое и в то же время до боли своё. Он сам не понимал что.

Но это было не главное. Саша повернулся боком, глядя в зеркало на своё отражение, — и случайно посмотрел на стену, на обычную белую стену своей комнаты. И увидел сквозь неё. Он видел соседнюю комнату — мамину кровать, край шкафа, абажур торшера, — видел, где в стенах проходит проводка, жёлтыми и красными линиями, и даже чувствовал электрический ток, текущий по проводам, — тёплым, попискивающим, живым. Его зрение стало совершенно другим, нечеловеческим, — и это было страшно и невероятно одновременно. Мир раскрылся перед ним, как книга, как рентгеновский снимок, на котором видно всё, что скрыто от обычных глаз. Он видел воду в трубах — тёмно-синюю, медленно текущую, — видел искры в проводах, вспыхивающие и гаснущие, видел тепло человеческих тел за стенами — мягкие розовые пятна за гипсокартоном, в соседней квартире. Саша замер, боясь пошевелиться, боясь, что видение исчезнет, — и в то же время боясь, что оно не исчезнет никогда.

Он испуганно заморгал, потёр глаза кулаками — но видение не исчезало. Саша подошёл к стене, осторожно, как к живому существу, потрогал её: стена была настоящей — каменной, холодной, шершавой под пальцами, с мелкими неровностями штукатурки. Но он видел сквозь неё. Видел, как по трубам внутри бежит вода, видел мелкие трещины в бетоне, спрятанные под обоями, видел, как по проводам под напряжением бегут крошечные искорки — золотые точки, разбегающиеся, как муравьи. Весь мир стал прозрачным, безжалостно ясным, как будто с него сняли кожуру и показали нутро. Это пугало — и одновременно завораживало, тянуло смотреть ещё и ещё, разглядывать скрытое, невидимое, то, что раньше было недоступно. Саша стоял посреди комнаты и смотрел сквозь собственный дом, не в силах ни оторваться, ни понять, что с ним произошло. Внутри всё дрожало от страха, но где-то глубже, в самой сердцевине, вспыхивало что-то похожее на восторг.

Саша собрался, с трудом оторвавшись от стены, натянул куртку и пошёл в школу. Он шёл по знакомой улице, мимо продуктового ларька и гаражей, — и слышал всё: разговоры прохожих за три квартала, отдельные слова, обрывки фраз, гудки машин за километр, даже то, как в подвале дома на другой стороне улицы возится кошка — когти по бетону, тихое мурлыканье, шорох лап. Мир наводнился звуками — резкими, громкими, накладывающимися друг на друга, — и Саше пришлось учиться их отфильтровывать, как учится радист отделять нужный сигнал от помех, крутя ручку настройки. К середине дня он кое-как научился приглушать лишнее, задвигать его на задний план, — но поначалу голова раскалывалась от шума, от этого невиданного, нечеловеческого гула, в котором тонули даже собственные мысли. А когда он зашёл в класс и посмотрел на одноклассников — как они общаются, смеются, переглядываются, шепчутся, не замечая его, как и всегда, — у него резко испортилось настроение. Они жили обычной жизнью: простой, привычной, понятной. А он — он больше не был обычным. И никогда уже не будет.

Начался урок. Сашу вызвали к доске и спросили, как решается пример. Он не знал. Стоял у доски, смотрел на цифры, которые не складывались в голове, — их то и дело сменяли вспышки света и обрывки образов, — и молчал. Сказал тихо: «Не знаю», — и все стали смеяться. Смех прокатился по классу, привычный, знакомый до боли — тот самый смех, который он слышал сотни раз, проходя по коридорам и садясь за свою одинокую парту. Ему было очень обидно: во рту стало горько, в горле встал тугой ком, который не продохнуть. Учитель поставил двойку в журнал и велел садиться. Саша вернулся на место, сжав кулаки под партой, и чувствовал, как внутри закипает злость — злость не на одноклассников, а на себя, на свою слабость, на этот вечный страх и эту вечную робость, из-за которой он не сказал ничего в ответ. Он ведь теперь сильный. Он видит сквозь стены, слышит за километр. Почему же он всё ещё боится? Почему не может ответить, не может заставить их замолчать одним взглядом? Он не знал ответа, и это злило его ещё сильнее.

После уроков Саша вернулся домой в плохом настроении. Настроение было хуже некуда — тяжёлое, мутное, как осенняя вода в лужах, — и он решил выйти прогуляться, проветрить голову, пройтись по улицам, чтобы прийти в себя, разогнать мрачные мысли. Проходя мимо парка, где уже темнели голые кусты и шуршала под ногами жухлая листва, он встретил одноклассников. Один из них — парень по имени Кирилл, тот самый, что больше всех любил над ним издеваться, — сразу заметил его и двинулся навстречу. Он начал провоцировать Сашу: толкать в плечо, оскорблять, пытаться задеть побольнее, хохоча и подталкивая локтём остальных, которые сгрудились вокруг, предвкушая привычное зрелище. Саша стиснул зубы и попытался отойти, опустив голову, — как делал всегда. Но на этот раз Кирилл не собирался его отпускать. Он шагнул следом, замахнулся, хотел ударить, — и в этот момент Саша, сам не понимая как, поймал его руку и перехватил её. Пальцы сжались — просто сжались, без всякого усилия, — и Кирилл закричал от боли.