Творчество в потоке без насилия над собой

Платон Тишин

Творчество в потоке без насилия над собой

Введение

Эта книга – не учебник. Даже не пытайтесь искать в ней пошаговую инструкцию «Как написать бестселлер за 30 дней, пока вы спите». Если вы это ищете – закройте её прямо сейчас и идите на маркетплейсы, там полно таких. Там обещают деньги, славу и оргазм от каждой написанной строчки. Я такого не обещаю. Я обещаю только одно: к последней странице вы перестанете ненавидеть себя по утрам из-за того, что вчера не написали ни строчки. И, возможно, вы даже начнёте получать от этого процесса удовольствие. Возможно. Я не даю гарантий, потому что писательство – это как свидание: если кто-то гарантирует вам оргазм, это как минимум подозрительно.

Я пишу книги не первый год. И я устал. Устал не от слов, не от сюжетов, не от персонажей, которые не хотят делать то, что я им приказал. Я устал от себя. Точнее – от того монстра, которого я сам вырастил в собственной голове. Монстр сидит в кресле напротив меня каждый раз, когда я открываю ноутбук. Он поправляет очки, закатывает глаза, вздыхает и говорит: «Ну и это ты называешь текстом? Моя бабушка пишет лучше, а она умерла в 93-м и никогда не держала клавиатуру в руках».

Монстра зовут Аркадий. Или Сергей. Или просто «Внутренний Редактор с Петербургским Акцентом». Неважно. Важно, что я потратил десять лет своей жизни, пытаясь его перекричать. Я пытался его переспорить. Я пытался его подкупить. Я пытался его напоить. Бесполезно. Он трезвенник, и он всегда прав. Или делает вид, что прав.

Но однажды я выбросил двести страниц. Двести страниц. Это не опечатка. Полноценный роман, который я выстрадал, вымучил, вырвал из себя по кускам. Я сидел над ним год. Я вставал в пять утра, потому что «настоящие писатели встают в пять утра», даже когда я сова и моя продуктивность начинается в час ночи. Я пил чёрный кофе без сахара, хотя люблю чай с бергамотом. Я перечитывал каждое предложение по двадцать раз, менял запятые местами, удалял эпитеты, возвращал их обратно, а потом снова удалял. Я превратил свою жизнь в ад. И я решил выбросить этот роман. Не в папку «Черновики». Не в облако. Не в архив. В корзину. Навсегда.

Потому что он был недостаточно хорош. Вот так просто. Недостаточно. Мне было тридцать два года, и я сидел перед пустым экраном с ощущением, что я – никто. Что всё, что я когда-либо написал, – это позор. Что мой внутренний критик, был прав с самого начала.

Я не буду врать, что в этот момент случилось озарение. Не случилось. Я напился, посмотрел два сезона какой-то тупой комедии, проспал до обеда и проснулся с ощущением, что жизнь кончена. Не драматизирую. Просто было такое утро. Пустое. Белое. Как тот самый лист в Word, на который я боялся смотреть.

Но через неделю, когда боль немного утихла, я понял одну странную вещь. Я не жалел о том, что потратил год. Я жалел о том, что потратил его в ненависти к себе. Я не помнил ни одной сцены из того романа. Я помнил только утреннюю тошноту перед экраном. Помнил, как сердце колотилось, когда я открывал файл. Помнил, как ненавидел каждое слово, которое выходило у меня из-под пальцев.

И я понял, что так больше нельзя. Что если я продолжу в том же духе – я просто никогда ничего не напишу. Или напишу, но умру от инфаркта в сорок лет с гордой надписью «Заслуженный мучитель русского языка» на надгробии.

Так я начал искать другой путь. И, как ни странно, нашёл его там, где не искал. В детстве. Когда я писал свои первые рассказы, мне было плевать. Я писал про космических пиратов, про говорящих котов, про приключения, в которых логика хромала на обе ноги. Я не думал о стиле, о композиции, о «сценарном потенциале». Я просто вываливал слова на бумагу, как ведро с кубиками Лего. И мне это нравилось. Мне нравился сам процесс. Звук карандаша. Шелест страниц. Ощущение, что я создаю целый мир из ничего.

А потом пришли взрослые. Учителя. Редакторы. Критики. И сказали: «Хорошо, но…». И вот это «но» убило во мне ребёнка.

Теперь я пишу эту книгу для того, чтобы воскресить этого ребёнка. Или хотя бы сделать ему искусственное дыхание.

Знаете, что я понял за эти годы? Гениальность – это не результат страданий. Гений – это побочный эффект скуки и свободы. Да-да. Скуки. Свободы. И отсутствия этого чёртова перфекционизма.

Мы придумали себе миф о том, что писатель должен страдать. Что только через кровь, пот и слёзы рождается истинное искусство. Что Достоевский – это про эпилепсию и рулетку. Что Хемингуэй – это про алкоголь и пулю. Что Толстой – это про проклятые вопросы бытия и уход из дома. Но никто не говорит о том, что большинство этих страданий были следствием их личных проблем, а не творческого метода. Они были гениальными не благодаря страданиям, а вопреки им. И если бы у них была возможность просто наслаждаться тем, что они делают, они бы точно ею воспользовались. И, скорее всего, написали бы ещё больше.

Но нам, современным писателям, почему-то кажется, что если мы не мучаемся – значит, мы недостаточно серьёзны. Если мы не встаём в пять утра, не рвём волосы на голове и не плачем над каждым абзацем – значит, мы дилетанты. Это ложь. И она очень удобная. Она позволяет нам оправдывать свою лень: «Я не пишу, потому что я слишком много страдаю». Или, что ещё хуже, она позволяет нам превратить процесс творчества в ритуал самобичевания.

Я называю это «насилием над собой». И хочу, чтобы мы разобрались в этом понятии раз и навсегда.

Что такое насилие над собой в контексте творчества? Это когда вы заставляете себя писать через ненависть. Когда вы садитесь за стол с ощущением, что идёте на каторгу. Когда каждое слово даётся вам с кровью, и вы вытираете пот со лба после одного абзаца. Это не дисциплина. Дисциплина – это когда вы садитесь, потому что договорились с собой, и делаете это спокойно, как чистят зубы. Насилие – это когда вы садитесь, чтобы отхлестать себя розгами за то, что вы несовершенны.

Мы путаем эти две вещи постоянно. Мы думаем, что если не больно – значит, не продуктивно. Но посмотрите на любой другой вид спорта или искусства. Музыкант не бьёт себя по пальцам, чтобы сыграть гамму. Художник не режет себе руку, чтобы нарисовать линию. Они просто делают. Тренируются. Набивают руку. Почему же мы, писатели, считаем, что слово должно рождаться только в муках?

Представьте, что вы пришли в спортзал. И каждый раз, когда вы берёте штангу, вы думаете: «Вот сейчас я умру. Вот сейчас я покажу всем, какой я сильный. Вот сейчас я подниму столько, что у меня жилы порвутся, и все увидят, что я – Настоящий Спортсмен». Звучит абсурдно, правда? Но именно так мы поступаем с текстом. Мы берём штангу весом в «идеальный роман», который невозможно написать в принципе, и пытаемся её поднять с первого раза. А потом удивляемся, что у нас грыжа.

Поэтому первое, что я хочу сделать в этой книге – это вернуть вас в реальность. В реальность, где слова – это просто слова. Где черновик – это черновик. Где первый вариант – это просто способ понять, о чём вы вообще хотите сказать.

Я не буду давать вам упражнения, которые заставят вас корчить лицо от напряжения. Я хочу, чтобы вы расслабились. По-настоящему. Как будто вы пьёте пиво с другом, а не спасаете мировую литературу.

Для этого я предлагаю познакомиться с нашим главным врагом. Давайте представим его. Представьте человека в очках с толстыми линзами, который сидит у вас в голове и всегда, слышите, всегда знает, как надо. Его зовут, ну, скажем, Семён. Семён Петрович. Он носит серый пиджак с оторванной пуговицей и вечно проверяет ваш текст на соответствие правилам. Он говорит тонким голосом: «Это слишком банально. А вот это слишком сложно. Тут не хватает запятой. А здесь запятая лишняя. Вы не можете написать «он бежал быстро», потому что это тавтология, и вообще, кто вас учил литературе?»

Мы устроим с ним спор. Настоящий. И я покажу вам, как заставить его замолчать. Не убить (это было бы слишком просто), а именно замолчать. Отправить его в долгосрочный отпуск, на необитаемый остров, где он будет пересчитывать песчинки и исправлять их с точки зрения морфологии.

Как это сделать? Очень просто. Начать писать назло ему. Каждый раз, когда Семён Петрович говорит «нельзя», вы пишете «можно». Каждый раз, когда он говорит «стыдно», вы пишете с удвоенной гордостью. Потому что литература – это игра. И в этой игре нет запретов. Есть только правила, которые вы сами для себя придумали, и которые вы можете поменять.

Читатели, кстати, редко прощают скуку. Но они почти всегда прощают ошибки, если текст их цепляет. Они прощают странные слова, если они живые. Они прощают ломаный синтаксис, если он передаёт эмоцию. Единственное, чего они не прощают – это фальши. А фальшь чаще всего появляется именно тогда, когда вы слишком стараетесь. Когда вы боитесь ошибиться. Когда вы пишете, как под копирку с учебником.

Помните: вы пишете для людей. Люди – они такие. Они любят, когда им рассказывают истории. Они не заходят в книжный магазин с линейкой, чтобы проверить, совпадает ли количество запятых с правилами Розенталя. Они хотят, чтобы их увлекли. Чтобы их заставили смеяться, плакать, думать. И единственный способ это сделать – быть живым.

Поэтому к концу этой книги у вас возникнет странное чувство. Вы начнёте писать не потому, что «надо» или «пора выкладывать пост в блог». Вы начнёте писать из чистого любопытства. Или из спортивного интереса. Или даже из желания позлить Семёна Петровича. И это будет лучшая мотивация на свете. Потому что она настоящая.

А теперь, чтобы вы поняли, насколько серьёзно ваша жизнь зашла в тупик перфекционизма, я предлагаю вам пройти маленький тест. Не научный, нет. Юмористический. И, как любой хороший тест, он не даст вам ответов, но хотя бы заставит улыбнуться.

Тест: «Насколько сильно вы ненавидите себя по утрам из-за текста?»

Вопрос 1. Вы открываете новый файл. Ваши действия:

(А) Медленно ввожу название, курсивом, проверяю шрифт. Тишина. Ничего не приходит в голову. Я закрываю файл и иду плакать в ванную.

(Б) Я сразу пишу «Глава 1» и смотрю на мигающий курсор пять минут. Курсор дразнит меня. Я ненавижу курсор.

(В) Пишу первое попавшееся слово, даже если это «привет», а потом быстро удаляю, потому что оно неправильное.

(Г) Всё перечисленное выше, плюс я считаю пробелы и делю на количество слов, чтобы проверить, не слишком ли длинное предложение.

Вопрос 2. Ваш друг прочитал ваш черновик и сказал: «Неплохо». Вы:

(А) Слышите в этом «неплохо» скрытое «ужасно, давай больше никогда не встречаться». Вы сжигаете черновик и инсценируете свою смерть.

(Б) Просите перечислить всё, что ему не понравилось, а когда он отвечает, что всё понравилось, вы говорите: «Ты просто мне льстишь».

(В) Идёте переписывать главу, потому что «неплохо» – это недостаточно хорошо.

(Г) Говорите: «Брось, я знаю, что это дерьмо», и переводите тему на погоду.

Вопрос 3. Вы пишете ровно один час и получаете 400 слов. Вы думаете:

(А) Все великие писали по 3000 в день. Я – никто.

(Б) Почему так мало? Наверное, я тупой.

(В) Нужно было писать быстрее, это позор.

(Г) Я всё равно удалю это завтра, так что какая разница.

Вопрос 4. Вы читаете старый текст, который написали год назад. Вы:

(А) Удивляетесь, как вы могли написать такую чушь. Рвёте текст.

(Б) Видите, что есть хорошие моменты, но их слишком мало, чтобы спасать всё остальное.

(В) Чувствуете ностальгию, но сожаление перевешивает.

(Г) Переписываете полностью, сохраняя только имя главного героя. Имя тоже под вопросом.

Результаты:

Если вы выбрали хотя бы один вариант (А), (Б), (В) или (Г) (а вы выбрали, потому что иначе не читали бы эту книгу) – поздравляю. Вы – перфекционист. Ваш случай хронический. Но не отчаивайтесь. Мы здесь, чтобы это лечить.

Шучу. Конечно, мы не будем лечить. Мы будем хулиганить. Потому что единственное лекарство от перфекционизма – это наглость.

Я хочу, чтобы вы запомнили одну вещь: эта книга написана не для того, чтобы вы стали новым Достоевским. Эта книга для того, чтобы вы перестали корить себя за то, что вы не Достоевский. Это большая разница.

Достоевский уже был. Он написал свои романы. Мир не рухнет, если вы напишете свой с ошибками, с плоским сюжетом и с героями, которые говорят одинаково. Мир рухнет, если вы вообще ничего не напишете. Если ваш текст останется у вас в голове, в зародыше, задушенный критиком на ранней стадии.

Поэтому давайте начнём. Прямо сейчас. Переверните страницу. Или, чёрт возьми, откройте новый документ и начните писать с этой фразы: «Я не знаю, что я пишу, и мне всё равно». Это будет ваш первый шаг к свободе. Не к шедевру. К свободе.

А дальше мы поговорим о том, как сделать так, чтобы этот шаг не оказался последним. Как превратить писательство не в акт самопожертвования, а в акт самоудовлетворения. В прямом смысле. Потому что если вы не получаете кайфа от процесса – зачем вы вообще это делаете?

Ради денег? Тоже вариант, но тогда вы не мучаетесь, а работаете. Работа тоже должна приносить удовольствие, иначе вы просто рано умрёте, а рукопись так и останется в столе.

Ради славы? Слава – штука капризная. Она не придёт, если вы будете корчить из себя страдальца. Она приходит к тем, кто делает своё дело с азартом. Кто искрит. Кто не боится быть смешным, глупым, несовершенным.

Я хочу, чтобы вы разрешили себе быть несовершенным. Это сложно. Это страшно. Это как прыгнуть в воду, не зная глубины. Но поверьте мне, вода тёплая. И на дне нет акул. Там только ваши собственные страхи, которые на самом деле просто мыльные пузыри.

Итак, добро пожаловать в Клуб «Без истерики». Правила клуба простые:

Не ныть.

Писать хотя бы по чуть-чуть.

Смеяться над собой.

Помнить, что вы – не ваш текст. Вы – тот, кто его пишет. И вы всегда можете написать что-то другое.

Мы начинаем. Если вы дочитали до этого места – значит, у вас ещё есть надежда. Или вы просто застряли в пробке. Неважно. Главное – что вы здесь. И я рад, что мы встретились. Теперь пойдёмте творить без истерики. Или с истерикой, но весёлой. Это тоже вариант.

Впереди главы, в которых мы разберём всё: от страха перед чистым листом до искусства посылать критика в долгий путь. Будет много практики, много смеха и, я надеюсь, много слов. Не идеальных. Живых.

Поехали.

Миф о муках творчества. Почему страдающий художник – это скучно

Давайте сразу договоримся. Я не буду говорить вам, что страдать – это плохо. Иногда страдать – это единственное, что у нас получается хорошо. Но я настаиваю на том, что страдание – это не ингредиент творчества. Это не соль для супа. Это побочный эффект, как головная боль после трёх бокалов дешёвого вина. Вы же не говорите: «Боже, какое прекрасное вино, у меня так раскалывается голова!» Нет. Вы говорите: «Вино так себе, голова болит».

Так почему же мы упорно считаем, что хороший текст должен болеть внутри нас? Что если мы пишем легко, быстро, с улыбкой – значит, мы пишем ерунду? Ответ, как ни странно, лежит не в психологии, а в истории. В той самой истории литературы, которую нам рассказывали в школе с таким пафосом, будто сами авторы спускались с небес с горящими глазами и терновым венком на голове.

Откуда ноги растут: романтизм XIX века и «Голодный поэт»

Всё началось с них. С этих проклятых романтиков. Байрон, Шелли, Лермонтов – все эти красивые мужчины с трагическими взглядами и чахоткой. Они создали моду на страдание. Они превратили депрессию, изгнание и раннюю смерть в обязательную программу для настоящего поэта. Байрон был красив, богат и знаменит, но он ныл так, будто его заставляли есть стекло. И это стало примером.

Романтизм внушил нам простую, но смертельно опасную мысль: творчество требует жертв. И не просто жертв – жертв огромных. Ты должен быть непонятым, бедным, голодным, предпочтительно – больным. Иначе какой ты поэт?

Знаете, что забавно? Эти романтики, которых мы считаем образцом, писали свои шедевры отнюдь не в лачугах. Байрон жил в роскошных апартаментах и плавал на собственной яхте. Лермонтов служил в гвардии, получал хорошее жалованье и не знал, куда девать деньги. Их «страдания» были по большей части литературным приёмом. Это был имидж. Бренд. Они страдали так же, как современные блогеры страдают от того, что им пришлось лететь бизнес-классом, а не первым.

Но мы, люди XXI века, эту историю переварили иначе. Мы решили: «Ага! Значит, надо страдать!» Мы стали культивировать боль. Мы стали считать, что если нам легко – мы не правы. Что мы недостаточно глубоки. Что наш текст – поверхностный.

Между тем, если присмотреться к биографиям классиков, которых мы не называем «романтиками» (потому что они писали прозу и не носили жабо), картина выглядит совсем иначе. Чехов – тот, кого мы считаем великим страдальцем, на самом деле много шутил, быстро писал и говорил, что если писатель пьёт чай и смеётся – он уже хороший писатель. Тургенев имел огромное состояние и писал свои романы в поместьях, не зная забот о хлебе насущном. Дюма просто штамповал романы как горячие пирожки, получая кайф от процесса и от денег.

Но почему же в учебниках пишут про страдания, а не про то, как Дюма вставал утром, делал зарядку и за три часа выдавал десять страниц? Потому что это скучно. Страдания – это драма. А обычный рабочий процесс – это не драма. Это просто работа. И нам, как зрителям, хочется драмы. Мы хотим видеть мучения. Мы хотим, чтобы гений страдал, потому что тогда мы можем сказать себе: «Ну, я не гений, поэтому я не страдаю, и всё правильно». Это очень удобное самооправдание.

Можете проверить сами. Возьмите любую биографию писателя. Найдите страницу, где он сидит с чашкой кофе в уютном кабинете, стряхивает пепел в пепельницу и пишет. Вы не найдёте такого упоминания. А найдёте сцены: «Он метался по комнате», «Он рвал рукописи», «Он плакал в подушку», «Он был в депрессии». Журналисты и биографы выбирают драматичные эпизоды, потому что они продаются. Спокойная продуктивная работа не продаётся. Она не делает кликбейт.

И мы, современные писатели, глотаем эту наживку. Мы считаем, что если наш текст не выжат из нас через силу – значит, в нём нет правды. Но позвольте мне задать вам вопрос: когда вы читаете любимую книгу, вы же не чувствуете, что автор кровью писал каждое слово? Вы чувствуете историю. Вы чувствуете персонажей. Вы чувствуете юмор или драму. Вам глубоко наплевать, сколько потов он пролил. Вам важно, хорошо ли написано. И поверьте, чаще всего хорошо написано именно тогда, когда автору было комфортно. Потому что мозг, находящийся в стрессе, плохо генерирует идеи. Он занят выживанием. Он не думает об изящном сюжете. Он думает, как отбиться от хищника. Хищник – это ваш перфекционизм.

Алкоголь, депрессия и прочие костыли: почему это работает только у мертвых гениев

Отдельная история – это миф о том, что алкоголь, наркотики и депрессия помогают творить. Я не знаю, откуда пошла эта ерунда. Наверное, от Хемингуэя. Он действительно много пил. Но он писал не когда пил, а когда просыпался утром (с похмелья, если честно), садился и писал. Он использовал алкоголь, чтобы снять барьеры, но он жестоко страдал от последствий. И умер он не от творческого взлёта, а от собственного решения уйти из жизни. Мы не знаем, сколько бы он написал, если бы был трезв. Может, больше. Может, лучше. Но мы почему-то романтизируем его пьянство, а не его утреннюю дисциплину.

Я не призываю к трезвости. Я сам люблю пропустить рюмку-другую за успешный финал главы. Но я чётко знаю разницу: если я пью, чтобы писать – это плохо. Если я пишу, чтобы потом выпить – это нормально. Потому что творчество – это не состояние изменённого сознания. Творчество – это состояние повышенной собранности. Творческий человек похож на лучника: он натягивает тетиву, прицеливается, делает выдох – и пускает стрелу. Если он натягивает тетиву, шатаясь от опьянения, он попадёт разве что в своё собственное ухо.

Мы с вами живём в мире, где все эти «костыли» – алкоголь, депрессия, отсутствие сна – скорее мешают, чем помогают. Потому что мы не Байрон. Мы – люди с рабочими графиками, с ипотекой, с детьми, которые не дают спать. У нас нет времени болеть депрессией профессионально. Нам нужно писать, сдавать тексты, кормить семью. И если мы будем ждать, пока придёт «глубокая душевная боль», мы просто ничего не напишем.

Есть такая штука – «синдром бедного художника». Это когда человек сознательно отказывается от комфорта, потому что считает, что комфорт убивает талант. Он садится на жёсткий стул. Он не покупает хорошую клавиатуру. Он работает в полумраке. Он думает: «Я страдаю – значит, я творю». Но это самообман. Жёсткий стул не делает ваш текст глубже. Он просто делает вам больно. И ваш мозг отвлекается на боль. Он не думает о персонажах. Он думает: «Как же задница болит».

Я привожу этот пример не для того, чтобы рассмешить вас. Я серьёзно. Комфорт – это топливо для творчества. Не лень. Не расслабленность. Комфорт. Это когда ваше тело не отвлекает вас от мыслей. Когда вы можете полностью сосредоточиться на истории, потому что у вас удобное кресло, нормальный свет, хороший кофе и есть запас времени. Это не роскошь. Это инвестиция в продуктивность.

Психологическая ловушка: если я не мучаюсь – значит, я не настоящий писатель?

Вот тут мы подошли к главному. К тому, что сидит глубже всего и мешает нам дышать.

Мы боимся, что если перестанем мучиться – мы перестанем быть «настоящими». Что кто-то (непонятно кто, но это важный кто-то) скажет: «Ты не страдаешь? Ты просто баловень судьбы. Ты пишешь для денег. Ты – ремесленник. Ты не художник».

И вот тут я хочу произнести слова, которые, возможно, изменят вашу жизнь. Или хотя бы помогут вам спать спокойнее.

Художник – это не профессия по страданию. Художник – это профессия по созданию иллюзии. Иллюзии жизни, иллюзии эмоций, иллюзии смысла. Если вы делаете это хорошо – вы художник. Неважно, плакали ли вы при этом.

Великий хирург не плачет над каждым разрезом. Он сосредоточен. Он профессионален. Он может пошутить во время операции. Это не делает его чёрствым. Это делает его опытным. Так и писатель. Когда вы набираете опыт, вы перестаёте плакать над каждым словом. Вы начинаете просто работать. И это нормально.

Но мы почему-то считаем, что профессионализм = холодность = отсутствие души. И поэтому мы искусственно вызываем у себя боль, чтобы «доказать», что душа есть. Мы пишем сложно. Мы пишем мучительно. Мы не даём себе расслабиться. И в итоге текст получается зажатый, как студент на экзамене. В нём нет жизни. Есть только пот, кровь и слёзы, которые читатель, к счастью, не видит.

Я как-то читал интервью с одним известным современным прозаиком. Журналист спросил: «Вы сильно мучаетесь, когда пишете?» Автор ответил: «Нет, я получаю удовольствие. Иначе я бы не писал. Я не мазохист». Журналист был растерян. Он ждал трагической истории. Он её не получил. Интервью вышло скучным. Но автор продолжил писать хорошие романы. Потому что его цель – писать, а не интервью.

Мы должны понять: боль – это не индикатор качества. Это индикатор того, что у вас что-то не так с процессом. Возможно, вы выбрали неправильный жанр. Или вам нужно отдохнуть. Или вы слишком много читаете критиков. Боль – это симптом, а не диагноз. Если вы чувствуете, что пишете «через силу», остановитесь. Сделайте паузу. Спросите себя: «Зачем я это делаю? Что я получу, если продолжу?».

Если ответ: «Я получу одобрение», – это плохой ответ. Вы никогда не получите того одобрения, которое вас удовлетворит. Одобрение – это наркотик, который требует повышения дозы. Сначала вам нужно, чтобы редактор сказал «хорошо». Потом – «отлично». Потом – «гениально». Потом – чтобы все вокруг рыдали от вашего текста. Это никогда не закончится.

Если ответ: «Я получу деньги», – это честный ответ. Работайте. Но не страдайте. Работайте как на заводе: от звонка до звонка. Профессионально. Без драмы.

Если ответ: «Я получу удовольствие от процесса», – это лучший ответ. Потому что это то, что зависит только от вас. Никто не может отнять у вас это удовольствие. Ни один критик, ни один редактор, ни одна низкая оценка на ЛитРес. Если вы кайфуете от того, как складываются слова, как рождается мир, как дышит персонаж – вы уже выиграли. Всё остальное – бонус.

Анекдот про писателя, который ждал вдохновения 10 лет и случайно стал менеджером по продажам

Мы всё время шутим про вдохновение. Но на самом деле это не смешно. Это трагедия.

Жил-был писатель. Очень талантливый. Но он ждал вдохновения. Он говорил: «Когда муза придёт, я сяду и напишу роман». Муза не приходила. Он пил чай, смотрел в окно, ходил на прогулки, читал книги «о том, как обрести вдохновение». Прошло 5 лет. Он сказал: «Вдохновение – штука серьёзная, его надо выстрадать». Он сел на диету, перестал смотреть телевизор, начал медитировать. Прошло ещё 5 лет. Вдохновение так и не пришло. Писателю стало скучно. Ему надоело ждать. Он пошёл работать менеджером по продажам в офис. Там он писал письма клиентам. Ему платили деньги. Он получал премии. Через год он написал в корпоративном чате: «Ну его, это вдохновение, я лучше буду писать коммерческие предложения, там хоть результат видно».