Квант 1.0

Просто ещё один слой между человеком и глупостью.

Это был кривой, неофициальный компромисс. Но именно такие компромиссы удерживали деревню между анархией и военным режимом.

Новый регламент изъятий быстро проверили на практике. Военные нашли у Чифиря коробку старых аккумуляторов, один из которых давал напряжение выше номинала без зарядки.

— Забираем, — сказал техник.

Чифирь сразу достал бумагу.

— Опись.

Техник посмотрел.

— Что?

— Новый порядок.

Гордеев, стоявший рядом, закрыл глаза.

— Заполняйте.

Чифирь улыбнулся Силу.

— Цивилизация.

Сил шепнул:

— Не порть.

Аккумулятор описали, запечатали, указали срок ответа. Через неделю его вернули: эффект не воспроизвёлся, батарея оказалась обычной, просто прибор Чифиря был неисправен.

Чифирь смотрел на возвращённый ящик.

— То есть я неделю ругался из-за своего тестера?

Гордеев сказал:

— Да.

— И вы неделю исследовали обычный аккумулятор?

— Да.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Что иногда хуйня просто хуйня.

Сил рассмеялся.

Этот случай неожиданно улучшил отношения сильнее любого соглашения. Местные увидели, что военные могут вернуть вещь и признать обычную ошибку. Военные увидели, что не каждая странность у местных — попытка спрятать аномалию.

Квант не стал безопаснее.

Зато люди вокруг него стали чуть меньше мешать друг другу.

После выезда из деревни Гордеев не поехал сразу дальше.

Он велел остановиться у поста и вышел из машины.

Дорога уходила через лес к внешнему периметру. Мокрый асфальт между бетонными блоками казался почти чёрным. Над ним висел запах сырой хвои, дизеля и дешёвого табака.

Дежурный доложил обстановку.

Ничего особенного.

Проездов мало.

Связь штатно.

Левый прожектор моргает.

Гордеев поднял голову.

Две мачты.

Обе на месте.

Левый действительно один раз погас и снова загорелся.

Он запомнил не количество — само ощущение обычности.

Проблема с электрикой была почти подарком. Её можно устранить отвёрткой, тестером и человеком, который понимает провода.

Техник открыл нижнюю коробку.

Внутри всё оказалось ожидаемо: вода, окисел, разболтанный контакт.

Гордеев смотрел, как солдат зачищает провод.

Несколько минут никто не спорил о правах, приказах и принадлежности образцов.

Просто ремонтировали свет.

Он подумал, что именно так и должно выглядеть нормальное управление сложным местом: не пытаться объяснить всё одним большим решением, а чинить конкретное, пока оно ещё конкретное.

Контакт затянули.

Левый прожектор перестал мигать.

Гордеев записал в журнал время ремонта.

Сам.

Не потому, что требовалось.

После разговора с местными ему вдруг показалось правильным оставлять след даже у обычных вещей.

Дата.

Два прожектора.

Неисправность устранена.

Он тут же разозлился на себя.

Началось.

Ещё немного — и станет записывать, сколько пуговиц на кителе утром.

Но страницу не вырвал.

Закрыл журнал и поехал дальше.

В Кванте паранойя отличалась от предусмотрительности только тем, насколько хорошо человек умел объяснить, зачем сделал запись.

После того как военные уехали, Ковалёв вернулся пешком. Сил уже собирался язвить, но сержант показал фотографию поста на телефоне.

— Левый опять моргает, — сказал он.

На снимке стояли две мачты. Всё было ровно так, как Сил помнил.

— И чего ты хочешь?

— Чтобы потом не сказали, что я придумал неисправность.

Сил вернул телефон.

— Нормальный подход.

— От тебя звучит подозрительно.

— Не привыкай.

Фотография ничего не доказывала, кроме того, что в момент съёмки камера увидела то же, что и они.

Сил всё равно увеличил снимок.

Две мачты.

Провод между ними.

Тёмное пятно на левом корпусе.

Сырая площадка.

Он знал каждую из этих деталей и одновременно чувствовал лёгкое раздражение на самого себя: зачем вообще рассматривает обычный пост так внимательно?

Ковалёв, похоже, думал о том же.

Сержант не выглядел испуганным. Скорее неловко, как человек, который принёс другу фотографию собственного холодильника и теперь должен объяснить, зачем.

Сил вернул телефон.

Военные здесь появлялись и исчезали сменами. Местные оставались. Иногда казалось, что именно поэтому они по-разному воспринимали Квант. Для солдата странность была эпизодом службы. Для деревни — частью биографии.

Если сегодня пост имел два прожектора, завтра никто не станет специально пересчитывать.

Люди не живут, постоянно проверяя реальность.

Иначе на саму жизнь времени не останется.

Сил закурил и пошёл к дому.

Два прожектора быстро перестали быть мыслью.

Так и должно было быть.

Кротовуха

Кротовуха была лучшим напитком в деревне по трём причинам.

Во-первых, другого местного напитка почти не было.

Во-вторых, после второй кружки человек переставал сравнивать.

В-третьих, Крот однажды избил мужчину, который публично поставил ей шесть баллов из десяти.

— Это клевета, — говорил Крот. — Я его не бил. Он упал.

— Пять раз? — спросила Лилит.

— Место неровное.

Вечером за длинным столом возле бывшего правления собрались Сил, Зелень, Крот, Лилит, Муха, Чифирь, Кирпич, Бобр и Север. Не «почти вся деревня» — именно те, кто обычно оказывался рядом, когда Крот открывал новую бутылку и утверждал, что партия получилась лучше предыдущей.

День выдался сухим, но к вечеру с Лопасни потянуло холодом.

Над крышами уже стоял дым. В огородах темнела перевёрнутая земля, под яблонями лежали мокрые листья. За последними домами лес постепенно растворялся в сумерках, и только верхушки берёз ещё держали свет.

Стол поставили под навесом.

На нём не было ничего праздничного: хлеб, варёная картошка в старой кастрюле, банка огурцов, кусок сала, несколько мисок, которые никогда не совпадали по цвету. Посередине стояла бутылка Кротовухи.

И этого хватало.

В Кванте застолье редко планировали заранее. Никто не писал приглашений, не решал, кто что принесёт. Один человек садился после работы, второй приносил еду, третий видел людей и присоединялся. Через полчаса возникал вечер.

Лилит сидела боком на лавке, поджав одну ногу. Муха снимала с картофелины кожуру маленьким ножом. Бобр ел молча. Север держал кружку обеими руками и больше слушал, чем говорил.

Сил смотрел на них и чувствовал редкое облегчение.

В течение дня каждый из этих людей был функцией.

Муха — врач.

Кирпич — механик.

Север — проводник.

Бобр — охотник.

Он сам — староста.

За столом должности исчезали.

Оставались люди, которым можно перебить друг друга, рассказать старую историю в одиннадцатый раз и десять минут спорить о полной ерунде.

Сил не считал это отдыхом.

Скорее техническим обслуживанием психики.

Если человеку слишком долго напоминать, что вокруг Квант, он либо сойдёт с ума, либо начнёт относиться к опасности как к норме.

Оба варианта были плохими.

Поэтому Кротовуха, как ни странно, тоже выполняла общественно полезную функцию.

Главное — не давать Зелени больше двух.

Научная группа оставалась в Хатуни. Военные — за своим шлагбаумом. И всех это устраивало.

После второй кружки разговор закономерно перешёл к вопросу, кто в деревне самый полезный.

Кирпич сказал:

— Я. Без меня у вас ничего не ездит.

Муха подняла кружку.

— Без меня вы после того, как оно поедет, не выживаете.

Крот возмутился:

— А без меня зачем тогда выживать?

Лилит чихнула.

Очень тихо.

Стол замолчал.

Она посмотрела на всех.

— Чего?

Север отвёл глаза.

Чифирь сказал:

— Ничего.

— Вы сейчас все одновременно сделали странные лица.

Сил кашлянул.

— Так это… здоровье.

— Ещё один такой коллективный взгляд — и я вам подробно объясню, куда каждый может засунуть кружку.

Муха засмеялась первой. Через минуту смеялся весь стол.

Зелень спросил:

— А я?

— Что ты?

— Самый полезный кто?

Кирпич сказал:

— Ты — испытатель.

— Чего?

— Всего.

— Я ничего не испытываю.

Сил посмотрел на Запорожец.

— Конечно.

Зелень обиделся.

— Машина работает.

— Несмотря на.

Крот разлил ещё.

Север накрыл свою кружку ладонью.

— Хватит. Завтра иду к Прудно.

Лилит сразу сказала:

— Я с тобой.

— Нет.

— Я не спрашивала.

Сил посмотрел.

— Зачем?

— Проверить воду и старый маршрут. Вчера человек пришёл оттуда и сказал, что шёл по дороге, которой нет.

Стол стал тише.

Крот налил себе.

— Вот поэтому пить надо здесь.

Чифирь спросил:

— Человек нормальный?

— Вроде.

— Значит, дорога ненормальная.

— Или он ошибся.

— Какая разница?

Север посмотрел на него.

— Огромная.

Сил кивнул.

— Вот это правильно.

Лилит подняла брови.

— Ты сейчас поддержал осторожность?

— Я староста. Мне положено иногда.

— Запишем дату.

Чифирь достал карандаш. Сил бросил в него хлебом.

Разговор снова стал обычным: бензин, бинты, крыши, патроны и почему Зелени нельзя отдавать найденный крупнокалиберный пулемёт.

Темы перетекали одна в другую без всякой логики.

Чифирь говорил, что до зимы надо достать ещё два генератора.

Муха требовала нормальный холодильник для лекарств.

Кирпич утверждал, что существующий можно восстановить, если никто больше не будет подключать к той же линии чайник, обогреватель и сварочный аппарат.

Все посмотрели на Сила.

— Я один раз.

— Три, — сказала Муха.

— Один раз трижды.

Быт здесь был странно дорогим.

Не в деньгах — в усилиях.

Обычная лампочка означала поездку.

Канистра бензина — договорённость.

Коробка антибиотиков — чей-то риск на внешней стороне.

Хорошая резина для машины могла цениться больше нового телефона.

Сил иногда думал, что Квант очень быстро снимает с вещей рекламную стоимость и оставляет настоящую.

То, что работает.

То, что греет.

То, что лечит.

То, что можно съесть.

И то, чем можно защититься.

Поэтому спор о пулемёте, каким бы идиотским он ни казался, для Зелени был не шуткой. Большой калибр означал для него не красивую игрушку, а возможность однажды остановить то, чего обычная винтовка не остановит.

Проблема заключалась в том, что восторг от возможности обычно приходил к Зелени раньше здравого смысла.

Именно поэтому рядом существовал Сил.

— Почему нельзя? — спросил он.

— Потому что ты счастливый, когда видишь большой калибр, — сказала Муха.

— И?

— Счастливый человек теряет осторожность.

Зелень подумал.

— Тогда мне надо чаще тренироваться.

Сил ударил ладонью по столу.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты сейчас доказал её правоту.

К ночи люди разошлись. Сил остался с Севером.

— Ты правда завтра идёшь?

— Да.

— Лилит возьмёшь?

— Она всё равно пойдёт.

— Правильно.

— Почему?

Сил закурил.

— Если исчезнете, хотя бы двоих искать.

— Умеешь поддержать.

— Работа такая.

Повод для выпивки был достаточный: Кирпич оживил старый генератор, который уже два месяца использовали как тяжёлую полку.

Сил поднял кружку.

— Между прочим, — сказал он, — технология отработана поколениями.

Муха посмотрела на мутноватую жидкость.

— Какими поколениями? Ты её полгода делаешь.

— Поколениями бутылок.

— Это не считается.

— Почему? Каждая следующая лучше предыдущей.

Сил понюхал стакан.

— А почему запах как у средства для снятия краски?

Крот обиделся.

— Потому что натуральное.

— Краска тоже натуральная бывает.

Зелень уже потянулся к стакану.

Сил перехватил его за запястье.

— Медленно.

— Почему?

— Потому что в прошлый раз ты после второго стакана объяснял пулемёту, что он недооценивает тебя как личность.

Зелень задумался.

— Он первый начал.

За столом секунду было тихо, а потом даже Муха не выдержала и засмеялась.

— Так это… Как его там… За технический прогресс.

— За Кирпича, — поправила Муха.

— Я и говорю.

Они выпили.

Лилит понюхала свою кружку, сделала маленький глоток и задумалась.

— Она должна пахнуть гаражом?

Крот обиделся.

— Это ягода.

— Какая?

— Секретная.

— Росла возле канистры с бензином?

Бобр заржал.

Крот показал ему средний палец.

Зелень пил медленно.

Сил заметил это почти сразу.

— Сколько?

— Две.

— Кружки?

— Ага.

Сил посмотрел на литровую жестяную кружку перед ним.

— Это не кружка. Это система измерения объёма.

— Удобная.

Лилит чихнула.

Тихо, почти по-детски.

За столом на мгновение стало тише.

Бобр улыбнулся.

— Благослови тебя Квант.

Лилит повернула голову.

Лилит действительно чихала смешно.

Не громко и не театрально. Короткий вдох, почти детский звук, после которого она сама каждый раз выглядела слегка удивлённой.

Именно поэтому реакция остальных раздражала её сильнее.

Люди на секунду забывали, что перед ними взрослая девушка, способная обматерить военного так, что тот потом полчаса вспоминает новые обороты русского языка.

В такие моменты на неё смотрели слишком мягко.

Лилит этого не любила.

Север заметил первым и отвёл глаза.

Сил — позже.

Бобр не успел.

Поэтому получил обещание медицинской процедуры кружкой.

После смеха Лилит тоже расслабилась.

Она приехала сюда не ради опасностей.

Вообще мало кто приезжает ради опасностей, если не врёт себе.

Ей нравились люди.

Разные компании.

Возможность утром оказаться у учёных, днём у «Свободы», вечером в деревне и везде знать, с кем можно говорить нормально, а кому сначала надо объяснить границы.

Квант давал слишком много поводов делиться на лагеря.

Военные.

Местные.

Учёные.

Те, кто жил внутри.

Те, кто ещё мог уйти.

Лилит упрямо переходила между всеми этими линиями и считала, что если человек способен сесть за один стол с другим, половина войны уже отменена.

Наверное, поэтому она так быстро согласилась идти с Севером к Прудно.

Не только из любопытства.

Север слишком легко говорил «пойду один».

А Лилит не любила, когда люди превращали одиночество в достоинство.

Иногда это просто отсутствие того, кто вовремя скажет: «Нет, ты сейчас делаешь хуйню».

— Ещё раз так скажешь — я тебе этой кружкой диагностику прямой кишки проведу.

— Понял.

— Вот и хорошо.

Сил довольно кивнул.

— Люблю культурных людей.

— Ты следующий, — сказала Лилит.

— А я вообще молчал.

— У тебя лицо разговаривает.

Через двадцать минут Зелень спросил, какой самый тяжёлый пулемёт можно поставить на колёсную тележку так, чтобы она не перевернулась.

Сил медленно поставил кружку.

— Нет.

— Я ещё ничего не предложил.

— Вот именно. Хочу сохранить это состояние.

Кирпич заинтересованно поднял голову.

— Смотря какая тележка.

— Кирпич.

— Я теоретически.

— Не помогай ему теоретически.

— А если усилить раму…

— Да блять.

Зелень уже встал.

Через пять минут его нашли у склада рядом с тележкой от мотоблока.

Крупнокалиберный пулемёт лежал рядом.

Сил посмотрел сначала на пулемёт, потом на тележку, потом на Зелень.

— Зачем?

— Мобильность.

— Это пулемёт.

— Ну.

— Это тележка.

— Ну.

— Ты пьяный.

— Немного.

Кирпич обошёл конструкцию.

— Центр тяжести будет неправильный.

— Кирпич!

— Я критикую.

— Критикуй издалека.

Зелень нахмурился.

— А если ось назад перенести?

Кирпич задумался.

Сил ткнул в него пальцем.

— Даже не думай.

Лилит согнулась пополам от смеха.

Муха сказала, что если они прострелят хоть одну стену, она будет лечить виновных без обезболивающего.

В результате пулемёт на тележку всё-таки поставили.

Не потому что идея была хорошей.

Просто в деревне присутствовал Кирпич.

На первом же повороте тележка легла набок.

Зелень постоял над ней, оценил результат и сказал:

— Ось надо шире.

Сил сел прямо на землю и рассмеялся.

— Я тебя когда-нибудь убью.

— За что?

— Пока не знаю. Но причина обязательно найдётся.

Вернувшись за стол, они начали обсуждать гречку.

Чифирь первым сформулировал очевидное:

— Если она съедобная, это деньги.

Муха покачала головой.

— Пока никто не знает, съедобная ли она.

— Поэтому я сказал «если».

Крот налил себе ещё.

— Гречка как гречка.

— Эта гречка сарай разобрала, — сказал Север.

— Значит, хорошая.

— Ты всё оцениваешь по принципу «можно выпить или съесть»?

— Нет. Ещё можно продать.

Чифирь поднял кружку.

— Правильный человек.

Сил вспомнил утренний колодец.

— Сначала пусть умные выяснят, откуда она массу берёт.

— Сапсанов выяснит, — сказала Муха.

— Сапсанов сначала заставит её заполнить журнал.

Север усмехнулся.

— А потом тяжело вздохнёт.

Сил очень похоже изобразил профессорский вздох.

Даже Муха засмеялась.

На этом научная часть вечера закончилась.

Никто из исследователей за столом не сидел. Никто не читал лекций. В деревне обсуждали науку ровно до тех пор, пока она не мешала есть колбасу.

Позже Север рассказал про голос у реки.

Смех быстро стих.

— Он ответил не так, как Игорь обычно отвечает, — сказал Север. — Поэтому мы и не пошли.

Бобр покрутил кружку.

— Может, человек другой был.

— Может.

— А чего тогда?

— Ничего. Просто стоял там, где следов не было.

Лилит перестала улыбаться.

— Игорь что-нибудь ещё видел?

Муха посмотрела на Севера.

Север секунду молчал.

Огонёк сигареты Сила светился в темноте.

Где-то за навесом потрескивали дрова. Ветер чуть шевелил пустую пластиковую бутылку возле стены. После смеха тишина стала особенно заметной.

Север не любил рассказывать вещи, которых сам не понимал.

Сил это знал.

Если Север говорил «видел», он обычно уже успевал несколько раз усомниться в себе, проверить следы, направление, расстояние и придумать хотя бы одно обычное объяснение.

Поэтому молчание перед ответом заставило Сила протрезветь быстрее любой холодной воды.

Он посмотрел на остальных.

Лилит перестала ковырять картошку.

Бобр поднял глаза.

Даже Крот не потянулся к бутылке.

На несколько секунд стол превратился из компании друзей обратно в группу людей, живущих внутри неизвестного явления.

Сил ненавидел такие переходы.

Будто кто-то открывал дверь и впускал Квант за стол.

— Сказал, будто видел наверху себя.

— В смысле?

— В прямом.

За столом стало тихо.

Сил вздохнул.

— Вот поэтому я люблю Кротовуху. Она хотя бы честно предупреждает, что завтра будешь сомневаться в собственных воспоминаниях.

Крот поднял палец.

— На этикетке написано.

— На этикетке написано «сорок градусов».

— Это и есть предупреждение.

Через минуту кто-то снова пошутил, и разговор вернулся к обычной ерунде.

Ночью деревня менялась.

Днём её держали звуки работы: молотки, генератор, двигатель, голоса, лязг металла. После десяти оставались редкие шаги, собачий лай и ветер.

Когда застолье закончилось, Сил не сразу ушёл домой.

Он помог собрать посуду, отнёс пустые бутылки к стене и остался один под навесом.

Лампу уже выключили.

Глазам понадобилось время, чтобы привыкнуть.

Над Панджшаром было чистое небо. Облака ушли к востоку, и между ветвями виднелись звёзды. В стороне А-108 иногда проходила далёкая полоса света — машина, невидимая за лесом.

Сил слушал.

В доме Мухи хлопнула дверь.

У Кирпича что-то упало.

Крот напевал по дороге к себе.

Обычный вечер.

Он знал деревню по звукам почти так же хорошо, как по лицам.

Если ночью переставал гудеть генератор, просыпался ещё до тишины.

Если собаки лаяли в одну сторону, выходил посмотреть.

Если кто-то шёл тяжело и неровно, по шагам можно было понять, что Кротовуха снова оказалась сильнее инструкции.

Ответственность редко ощущалась как чувство.

Скорее как невозможность перестать замечать.

Сил иногда завидовал Зелени.

Тот мог искренне заниматься одной вещью. Пулемётом. Машиной. Конкретной задачей. В этот момент остальной мир для него становился фоном.

У старосты фона не было.

Чужая крыша.

Чужой конфликт.

Заканчивающийся бензин.

Новичок, который не вернулся.

Военные.

Колодец.

Каждая мелочь оставалась где-то в голове, пока не решалась.

Сил прикурил.

Первая затяжка в холодном ночном воздухе показалась особенно резкой.

Он вспомнил разговор о памяти.

Весь вечер они шутили над тем, кто что помнит после Кротовухи.

Смешно.

Но под шуткой оставалось неприятное понимание.

Если Квант действительно меняет не только вещи, но и то, как люди помнят вещи, староста оказывается почти бесполезной профессией.

Как отвечать за деревню, если нельзя быть уверенным, что вчерашняя договорённость существовала?

Как разрешать спор, если оба человека искренне помнят разное?

Как заметить изменение в другом, если изменился сам?

Он затянулся глубже и разозлился.

Вот этого делать не надо.

Сидеть ночью после алкоголя и придумывать себе онтологические проблемы.

Сапсанов для этого существует.

Сил встал.

Проверил дверь бывшего правления.