Полная версия
ТОТ, КТО НЕ СТАЛ МЕЧОМ
ТОТ, КТО НЕ СТАЛ МЕЧОМ
Глава
«Тот, кто не стал мечом»
Тёмное героическое фэнтези
Лидия Бирюкова
2026 г.
Содержание
Часть первая. Пепел и голос
Пролог
Глава 1. «Там, где была рожь»
Глава 2. «Костёр в темноте»
Глава 3. «Рёв и тишина»
Глава 4. «Утро перед дорогой»
Глава 5. «Пепельный волк»
Глава 6. «Серебряная рыба»
Глава 7. «Мост Костей»
Глава 8. «За мостом»
Глава 9. «Голос издалека»
Глава 10. «Пепел и надежда»
Часть вторая. Крепость и клятва
Глава 11. «Стены старой крепости»
Глава 12. «Плита и книга»
Глава 13. «Кузница Железа»
Глава 14. «Тени в горах»
Глава 15. «Зубья и туман»
Глава 16. «Первая тень»
Глава 17. «Безмолвные»
Глава 18. «След матери»
Глава 19. «Алтарь Железа»
Глава 20. «Возвращение в крепость»
Часть третья. Горы и Тишина
Глава 21. «Голос отца»
Глава 22. «Обряд Тишины»
Глава 23. «Путь к Храму»
Глава 24. «Дорога к Храму»
Глава 25. «Храм Предков»
Глава 26. «Тень Хагена»
Глава 27. «Потеря»
Глава 28. «Сбор плиты»
Глава 29. «Имя на камне»
Глава 30. «Ритуал возврата»
Часть четвёртая. Имя и возвращение
Глава 31. «Голос Хагена»
Глава 32. «Битва с эхом»
Глава 33. «Выбор Арена»
Глава 34. «Освобождение»
Глава 35. «Прощание с отцом»
Глава 36. «Последний след»
Глава 37. «Трава и пепел»
Глава 38. «Пепел и надежда»
Глава 39. «Дорога домой»
Глава 40. «Возвращение»
Эпилог. «Пламя и Тишина»
Часть первая. Пепел и голосПролог
Говорят, в начале была Тишина.
Но это неправда. В начале был крик.
Король Хаген стоял на коленях в Храме Предков, и его плита лежала перед ним — серая, холодная, с вырезанным именем, которое он сам выбрал при рождении. Рядом стояли Хранители с каменными лицами. Они ждали. Они всегда ждали, когда правитель умрёт, чтобы вырезать его имя в камне и забыть.
Хаген смотрел на плиту и знал: через сто лет его имя сотрут. Через двести — никто не вспомнит, как он выглядел. Через триста — даже камень рассыплется в пыль.
Он думал о том, как устроен мир. О том, как из Тишины родилось Пламя, как оно принесло свет и жизнь, как из их столкновения родилось Железо — воля, выбор, сила. Железо было твёрже камня, острее льда и холоднее самой зимы. Тот, кто владел им, мог решать — кому жить, а кому уйти в Тишину.
Хаген владел Железом. Он выиграл больше битв, чем любой король до него. Но Железо не спасало от Тишины. Оно только отсрочивало её.
Он думал о том, как устроен Гримхейм — не шар и не диск, а расколотое яйцо, скорлупа которого держится на внутренней плёнке. Он знал, что в центре мира лежит Камень-Ядро. Если он треснет, мир развалится на осколки. А за краями, за Туманной стеной, кончается всё. Там — только Тишина.
Всё, что он построил, всё, что он завоевал, всё, что он любил — всё это однажды обратится в Тишину. Его имя сотрут, его голос замолкнет, и от него не останется даже эха.
— Я не стану памятью, — сказал он. Голос его был тихим, но в тишине Храма он прозвучал как удар.
Он поднял свой меч — тот самый, который поднимал в битвах, когда люди кричали его имя с ужасом и надеждой. Он занёс его над плитой. Хранители замерли. Один из них шагнул вперёд, но Хаген уже ударил.
Клинок расколол камень на три части. Осколки разлетелись по каменному полу, и в тот же миг по Храму пробежала дрожь. Свечи погасли. Тишина стала густой, как вода.
Хаген встал. Он чувствовал, как что-то покидает его тело — не душа, не жизнь, а что-то другое. Его голос. Тот самый голос, которым он командовал армиями, шептал на ухо врагам, кричал приказы. Голос отделился от него, как тень, и остался висеть в воздухе.
— Если я не останусь в камне, — сказал Хаген, и его собственный голос теперь звучал отовсюду, — я останусь в голосах.
Он вышел из Храма, и с тех пор никто не видел его живым. Говорят, он ушёл в горы и растворился в Тишине.
Но голос остался.
Он живёт в тех, кто когда-то выполнял его приказы. Он шепчет, кричит, приказывает. Он вползает в разум, как дым, заставляя видеть лица убитых и чувствовать их боль. Тот, кто носит в себе эхо Хагена, никогда не спит спокойно.
Говорят, что тот, кто вернёт имя Хагена земле — сложит три разбитые части плиты и вернёт их камню, — сможет закрыть этот голос навсегда. Но никто не знает, где лежат эти части. И никто не знает, как звучит его имя.
Эта история — о том, как один молодой воин решил это узнать.
Он не знал, что станет тем, кто не стал мечом.
Глава 1. «Там, где была рожь»
Пепел был везде.
Он скрипел под подошвами — сухой, мелкий, проникающий в каждую трещину сапог. Он оседал на плащах, смешивался с потом на шее, и когда Арен дышал, он чувствовал его на зубах — горький, как старая зола. Он шёл уже второй день, и ему казалось, что этот вкус останется с ним навсегда. Иногда он сплёвывал, но пепел уже въелся в кожу, в одежду, в саму память.
Он нёс меч на плече — лезвием вниз, как учил отец. Он запомнил это правило, как запоминал всё, что говорил отец, потому что в этом мире забытая фраза могла стоить жизни. Но сейчас он нёс меч не потому, что боялся зацепить плащ. Он нёс его так, потому что отец однажды сказал это — и это было последнее, что он сказал обычным голосом. До того, как голос стал чужим.
Арен шёл за отцом и смотрел на его спину.
Бьорн двигался тяжело, будто нёс на плечах невидимый груз. Его шаги были глухими, и каждый раз, когда он ставил ногу, Арен слышал, как он выдыхает — не от усталости, а от напряжения. Он не оборачивался. Он просто шёл, и его рука сжимала рукоять меча так, будто он боялся, что тот исчезнет.
— Отец, — сказал Арен, когда они остановились на краю поля, чтобы перевести дыхание.
Бьорн не ответил. Он стоял, глядя на горизонт, где серая земля сливалась с серым небом. Его рука, сжимающая меч, дрожала.
— Ты слышишь его сейчас? — спросил Арен. Голос его был тихим, но в тишине он прозвучал громко.
Бьорн медленно повернулся. Его глаза были уставшими — не просто от дороги, а от чего-то более глубокого. Арен видел эту усталость каждый день, но сейчас она была другой. Она была живой.
— Он молчит, — сказал Бьорн. — Он ждёт.
— Чего?
Бьорн посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Арен не мог прочитать. Страх? Сожаление? Или что-то ещё, что он не хотел показывать.
— Я не знаю, — сказал он. — Боюсь, что знаю.
Он отвернулся и пошёл дальше. Арен задержался на мгновение, глядя ему в спину, и в груди у него что-то сжалось. Не от холода. От чего-то более тягучего, что он не мог назвать.
Они вышли к полю. И Арен остановился.
Он помнил это место. Три года назад здесь стояла рожь — высокая, золотая, она шумела на ветру и пахла хлебом и мёдом. Он бегал по межам босиком, а отец кричал из-за плетня: «Не топчи урожай! Пламя не простит!»
Теперь здесь не было ничего. Только пепел и серая земля, которая тянулась до самого горизонта.
Арен опустился на колени. Он провёл рукой по земле, чувствуя, как пепел прилипает к пальцам, как он скрипит под ногтями. Он знал, что должен был чувствовать горечь или злость. Но он чувствовал только пустоту. Ту же пустоту, что была в глазах отца.
— Я помню это место, — сказал он, не оборачиваясь.
— Мы все его помним, — ответил Бьорн.
— Почему мы не ушли раньше?
Бьорн молчал долго. Арен слышал его дыхание за своей спиной — тяжёлое, прерывистое, будто он собирался с силами.
— Потому что я думал, что смогу защитить его, — сказал Бьорн наконец. — Я ошибся.
Арен поднялся и повернулся к нему. Он хотел спросить, о чём он говорит — о деревне или о чём-то другом. Но он посмотрел в глаза отца и понял, что тот говорит не о деревне. Он говорит о себе. О том, кого он не смог защитить.
Они двинулись дальше, и Арен чувствовал, как тишина смыкается вокруг них. Он смотрел на отца, на его согбенную спину, на его дрожащую руку, и внутри него росло что-то, чего он не мог объяснить. Не страх. Не надежду. А что-то более глубокое — желание понять, что происходит с отцом, и страх перед тем, что он может узнать.
К вечеру они вышли к поляне. Солнце садилось, и небо стало багровым, как старая рана. В центре поляны стоял воин — неподвижный, ржавый, с мечом в руке.
Арен замер. Холод пробежал по его спине, но он не отступил. Он сделал шаг вперёд, и отец за его спиной выдохнул — не вздох, а сдавленный стон.
— Не подходи, — прошептал Бьорн.
Но Арен уже шагнул. Он не знал, зачем. Это было глупое любопытство, которое мать называла «бесовским толчком». Ему было шестнадцать, и он ещё не научился бояться того, что не дышит.
Воин ожил. Беззвучно. Без рыка. Без скрежета — просто перенёс вес на другую ногу и занёс меч.
Удар пришёлся на отца.
Бьорн парировал, но двигался медленно, будто его руки налились свинцом. Он не контратаковал, он просто отмахивался, словно не мог заставить себя поднять клинок на того, кого когда-то знал.
— Отец! — крикнул Арен, бросаясь вперёд.
Но Бьорн не слышал. Он отступал, уклонялся, но не поднимал меч.
И тогда Арен услышал голос.
Не снаружи. Внутри головы. Тихий, уставший, будто говоривший повторял эти слова сотый раз и уже не надеялся, что его услышат:
«Твой отец помнит мой крик. Он убил меня по приказу короля Хагена. Я был щитом. Я отказался стать мечом. А он... он выбрал семью. Выбрал тебя, хотя тебя ещё не было».
Арен пошатнулся. Он не знал, говорит ли это воин — или он сам сходит с ума. Но он видел, как отец дрожит, как его меч дрожит в руке, как он не может ударить.
И он понял, что должен сделать то, чего не может сделать отец. Он должен поднять меч не для того, чтобы убить. А для того, чтобы защитить.
Он шагнул между отцом и воином. Подставил плечо и принял удар на себя.
Боль пронзила его, горячая и острая, но он не отступил. Он поднял свой меч и ударил — не в броню, а в сочленение между шлемом и наплечником.
Клинок застрял. Арен дёрнул его, чувствуя, как ржавый металл скрежещет о кости.
— Ты не должен был умирать! — крикнул он. — Ты был прав! А король ошибся!
Наступила тишина.
Воин замер. Его шлем приподнялся, будто он смотрел на парня, стоящего на коленях в пепле. Секунда. Другая. Потом он медленно опустил меч и развернулся.
Не рассыпаясь в прах — он просто пошёл прочь. В туман. Между обгоревших стволов. Его шаги становились всё тише, и вскоре он исчез, оставив после себя только запах мокрой земли.
Арен рухнул на колени, прижимая руку к раненому плечу. Кровь сочилась сквозь пальцы, тёплая и липкая. Он смотрел, как воин уходит в туман, и не верил, что это кончилось.
Отец опустился рядом. Его руки дрожали. Он разорвал свой плащ и перемотал рану Арена. Молча, без слов. Но когда он закончил, он поднял глаза и посмотрел на сына.
В его взгляде не было усталости. Было что-то другое — что-то, что Арен не видел много месяцев. Надежда.
— Я нарушил клятву Железа, — сказал Бьорн, и голос его дрожал, но он не опустил глаз. — Я убил своего друга. Я позволил эху войти в меня. Я думал, что уже не смогу бороться.
Он положил руку на плечо сына.
— Но ты сделал то, чего я не мог. Ты не убил его. Ты сказал ему правду.
Арен смотрел на отца. Он чувствовал, как кровь стекает по руке, как пепел смешивается с потом. Но он не чувствовал боли.
— Я найду его имя, — сказал он тихо. — Я верну его земле.
Бьорн не ответил. Он просто кивнул.
Арен поднялся. Он подобрал меч и на миг задержался, глядя туда, где исчез древний воин. А потом он заметил что-то в пепле — блеск.
Он наклонился и поднял обломок камня. Серого, шершавого, с вырезанным знаком на древнем языке. Всего одна буква.
Камень был тёплым, будто кто-то держал его в руке до него. Арен провёл пальцем по его поверхности и почувствовал слабую вибрацию — будто камень был живым. Потом всё стихло.
Он сунул камень за пазуху и догнал отца.
Они шли молча. Ветер нёс пепел. Но теперь внутри Арена было не только отчаяние. Было что-то ещё — начало.
Глава 2. «Костёр в темноте»
Они брели в темноте, спотыкаясь о камни. Ночь была холодной, сырой, и ветер дул с такой силой, что Арену казалось — он сбивает дыхание. Он шёл за отцом, стараясь не отставать, но ноги уже гудели, и каждый шаг давался с усилием. Сапоги натирали кожу, и он чувствовал, как на пятках вздуваются волдыри, как они лопаются и снова наливаются влагой. Плащ намок от сырости, прилип к плечам, и каждый порыв ветра вырывал из него остатки тепла. Пепел смешивался с грязью и прилипал к лицу, к шее, к губам — горький, липкий, как старая зола, которая уже не смывается.
Он не жаловался. Он знал, что жалобы бесполезны.
Бьорн шёл впереди. Он не оборачивался, не говорил ни слова, но Арен видел его спину — напряжённую, сведённую, будто он нёс на плечах невидимый груз, который с каждым шагом становился тяжелее. Он шёл ровно, но в его походке было что-то новое — неуверенность, которой раньше не было. Арен помнил, как отец ходил раньше: твёрдо, широко, будто земля сама расступалась перед ним. Теперь он шёл осторожно, будто боялся, что земля под ним треснет.
Арен смотрел на него и думал о том, что потерял отец. Не просто голос — себя.
— Там, — сказал Бьорн, остановившись.
Арен подошёл ближе, и только тогда разглядел узкую расщелину в скале, почти скрытую нависшими камнями. Она была такой узкой, что её можно было принять за трещину, за тень, за обман зрения. Если бы не отец, он прошёл бы мимо. Он никогда не замечал таких вещей, но отец всегда видел.
— Там люди, — сказал Бьорн, прислушиваясь. В его голосе не было надежды — только констатация. — Живые.
Арен положил руку на меч, чувствуя, как пальцы сжимают рукоять. Отец жестом велел ждать — коротким, резким, словно он ещё помнил, как командовать. Он шагнул вперёд, бесшумно, как тень, и исчез в темноте на несколько долгих, холодных минут. Арен стоял, прислушиваясь к ветру, к шороху камней, к биению собственного сердца. Когда отец вернулся, его лицо было бледным, но он кивнул.
— Беженцы. Восемь, может, девять. Раненые есть. Идём.
Арен шагнул за ним в расщелину, и мир сузился до тёмного, влажного прохода. Стены смыкались, дышать становилось тяжелее, воздух пах сырым камнем и чем-то ещё — прелым, землистым, как дыхание старого погреба.
Внутри пещера оказалась глубже, чем казалась снаружи. Сырые стены пахли мхом и камнем, но сквозь этот запах пробивался дым, человеческий пот и что-то тёплое, почти домашнее. В центре горел небольшой костёр, и свет его падал на лица людей, сидевших вокруг. Арен остановился у входа и всмотрелся в них.
Он сразу увидел старуху. Она сидела на камне, прижимая к себе ребёнка — мальчика лет пяти, с грязным лицом и огромными глазами, которые смотрели в огонь, но ничего не видели. На шее у неё висел камень с вырезанным символом — закрытая ладонь. Символ Тишины. Арен не знал, что это значит, но его взгляд задержался на нём дольше, чем следовало.
Рядом с ними лежал раненый воин — молодой, но уже с сединой в волосах, с перевязанной ногой. Он держал меч на коленях, привычно, будто не мог расстаться с ним даже в укрытии. Когда Арен вошёл, он приподнял голову и посмотрел на него с настороженностью, но без враждебности.
Кроме них, в пещере было ещё несколько человек: две женщины, старик с клюкой, двое мужчин с обожжёнными руками. Один из них — широкоплечий, с мозолистыми ладонями — сидел у стены и шевелил пальцами, будто привык держать молот. Арен заметил, как он смотрит на свои руки, и подумал, что этот человек потерял больше, чем просто кожу.
Когда Арен вошёл, все подняли головы. Кто-то прошептал: «Это же тот самый... с южного рубежа». Арен не знал, что это значит, но он почувствовал, как взгляды стали тяжелее, как люди ждали чего-то от отца.
Бьорн остановился у костра. Свет падал на его лицо, и Арен заметил, как отец на мгновение прикрыл глаза, будто собирался с силами. Он не знал, что он чувствовал — усталость, боль или что-то ещё. Он просто стоял, и его рука, сжимающая меч, дрожала.
— Я — Бьорн, — сказал он коротко, не глядя ни на кого. — Мы идём с юга. У нас нет еды, но есть мечи.
Никто не ответил. Тишина повисла в воздухе, и Арен почувствовал, как она становится гуще, как её тяжесть ложится на плечи. Потом старуха подняла голову. Её светлые глаза прошлись по лицу Бьорна, потом по Арену, задержались на медной цепочке у него на запястье. Она ничего не сказала, но Арен почувствовал, что она видит больше, чем говорит.
— Садись, — сказала она наконец. Голос был сухим, как старая кора, но в нём слышалась усталость, которую не спрячешь. — Ты не первый, кто пришёл с пустыми руками. Мы поделимся тем, что есть. Воды мало, но она есть.
Она протянула Арену плоскую деревянную миску с мутной водой. Он взял её, и когда их пальцы почти соприкоснулись, он заметил, как её руки дрожат. Едва заметно. Будто она несла что-то тяжёлое и давно устала его держать.
Он сел у костра, чувствуя, как от тепла начинает ныть рана на плече. Вода была тёплой и пахла дымом, но он пил, не останавливаясь, и только когда миска опустела, он поднял голову и посмотрел на старуху.
— Меня зовут Сигга, — сказала она, помешивая угли палкой. Она не смотрела на него — она смотрела на огонь. — Раньше я резала имена на камнях. Теперь я просто сижу у костра и смотрю, как мир сгорает.
Она кивнула на мальчика у своих коленей:
— Его нашли в пепле. Он сидел среди обгоревших брёвен и смотрел на небо. Не плакал, не звал никого. Просто сидел. Я взяла его за руку, и он пошёл за мной. С тех пор он не сказал ни слова.
Арен посмотрел на мальчика. Тот сидел неподвижно, глядя на огонь, и его глаза были пустыми. Не испуганными — просто пустыми. Как у человека, который перестал ждать.
— Его родители? — спросил Арен, хотя уже знал ответ.
Сигга повернулась к нему. В её глазах блеснул свет — не от огня, а от слёз, которые она не давала пролиться.
— Я не знаю, живы ли они, — сказала она, и голос её дрогнул, но только на миг. — Я не знаю, жив ли кто-нибудь. Но я знаю одно: пока он молчит, я буду говорить за него. Потому что если я замолчу, мы оба исчезнем.
Она отвернулась и снова начала помешивать угли. Её рука дрожала. Но она не остановилась.
— Ты из тех, кто носит медь, — сказала она, не поднимая глаз. — Я знаю эту работу. Её делают в Железных Зубьях.
Арен посмотрел на свою руку, на медную цепочку, которая висела на запястье. Он не знал, откуда она знает это, но он чувствовал, как её слова касаются чего-то внутри него.
— Вы знаете мою мать? — спросил он. — Эйру?
Сигга подняла голову. Её глаза встретились с его глазами, и в них мелькнуло что-то, чего он не мог прочитать. Не удивление. Боль.
— Я знаю её след, — сказала она. — Она прошла через эти места три года назад. Она искала Безмолвных. Она не вернулась.
Арен почувствовал, как воздух стал холоднее, хотя костёр горел рядом. Он сжал запястье, где висела медная цепочка, и почувствовал, как она нагревается от его пальцев, будто память матери отзывалась на его прикосновение.
— Как вы её узнали? — спросил он, и голос его дрогнул, но он не дал себе замолчать. — Вы видели её?
Сигга помолчала. Она долго смотрела на огонь, и Арен ждал, чувствуя, как каждая секунда растягивается в вечность.
— Она пришла ко мне в Храм, — сказала она наконец. — Она стояла на коленях перед алтарём и плакала. Я спросила её, что случилось. Она сказала, что голос Хагена вошёл в её мужа и что она не знает, как его остановить. Она искала способ. Она искала Безмолвных, потому что слышала, что они знают, как лечить память.
Сигга замолчала, и Арен увидел, как её пальцы сжали палку, которой она помешивала угли.
— Я сказала ей, что Безмолвные не лечат. Они забирают. Они забирают имена, чтобы люди могли забыть. Она сказала: «Тогда я отдам своё имя». Я пыталась отговорить её. Я сказала, что без имени она станет никем. Она ответила: «Если я стану никем, а он станет собой — я согласна».
Сигга подняла глаза на Арена.
— Она ушла в горы и не вернулась. Но перед уходом она сняла свой браслет и отдала мне. Она сказала: «Если у меня будет сын, он придёт. Скажи ему, что я люблю его».
Арен смотрел на неё, и слова застревали в горле. Он чувствовал, как внутри него что-то рушится — не надежда, а стена, которую он строил все эти годы. Он думал, что мать ушла, потому что не хотела его. Он думал, что она бросила их. А она отдала своё имя, чтобы спасти отца.
— Она жива? — спросил он, чувствуя, как голос дрожит.
— Не знаю, — сказала Сигга. — Но она оставила след. Если хочешь её найти — тебе нужно идти в горы. Но сначала — выжить здесь.
Она отвернулась. Арен сидел, глядя на огонь, и чувствовал, как её слова впиваются в него, как заноза. «Скажи ему, что я люблю его». Она знала, что он придёт. Она ждала его.
Он сжал медную цепочку на запястье и закрыл глаза.
В углу пещеры Торкель снова попытался сжать кулак. Его пальцы дрогнули и сжались, но не до конца — два пальца остались кривыми, они не слушались. Он смотрел на них с такой ненавистью, будто они предали его.
— Не смотри так, — сказал Эрик, сидевший рядом. Его голос был хриплым, как у человека, который давно не говорил. — Они всё ещё могут держать камень. Или хлеб.
— Я хотел держать молот, — сказал Торкель, не поднимая глаз.
— Молот подождёт, — ответил Эрик. — Я подожду. Ты подождёшь. Все подождут.
Арен смотрел на них. Торкель — широкоплечий, сильный, но с беспомощными руками. Эрик — такой же, но молчаливый, будто он уже смирился. Он потерял всё — дом, ремесло, имя. Но он сидел здесь и ждал. И это было больше, чем мог сделать любой меч.
— Вы были кузнецами? — спросил Арен, подходя к ним.
Торкель поднял голову. Его глаза были уставшими, но в них мелькнула искра — не надежда, а что-то более злое, упрямое.
— Мы были кузнецами, — сказал он. — Ковали серпы, подковы, мечи. Всё, что нужно. Мой отец ковал, и его отец тоже. Мы умели делать вещи, которые служат людям. А теперь...
Он посмотрел на свои руки и усмехнулся — коротко, горько.
— Теперь мы учимся жить заново. Это тяжелее, чем ковать.
Он замолчал, и Арен не стал нарушать тишину. Он стоял, глядя на этих людей, и чувствовал, как внутри него растёт что-то новое — не жалость, а уважение. Они потеряли всё, но они здесь. Они дышат. Они ждут.
В пещере наступила тишина. Костерок трещал. И вдруг снаружи раздался низкий, протяжный рёв. Он нарастал, приближался — и внезапно стих.
Все замерли. Арен почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он посмотрел на отца — тот открыл глаза, и в них мелькнула тревога. Сигга прижала Эйнара к себе, и мальчик закрыл уши руками.
— Что это? — прошептал кто-то из женщин. Её голос дрожал, и Арен слышал, как она боится.
— Пауки, — сказал Эрн, не повышая голоса. Он говорил спокойно, но Арен видел, как его рука сжала рукоять меча. — Они ждут у ручья. Они не входят в пещеры, но они плетут ловушки. Если мы останемся здесь до утра, они оплетут все выходы.
Арен взял меч и шагнул к выходу. Он чувствовал, как холодный ветер касается его лица, как сердце бьётся о рёбра. Он не знал, что его ждёт. Но он знал, что не может сидеть здесь и ждать.
