В её тени

M. Eva

В её тени

Глава 1. Двое

Нас с Инной часто путали. Не то чтобы мы были совсем одинаковые — нет, если присмотреться, различий хватало. У Инны лицо чуть круглее, у меня — острее. Она носила волосы до плеч, я — ниже лопаток. Но издалека, в толпе, в школьном коридоре — нас не разберёшь. Мы этим пользовались. Инна могла ответить за меня на географии, а я — за неё на литературе. Учителя подозревали, но доказать ничего не могли. Мы хихикали в коридоре после, прикрывая рты ладонями, и думали, что мы самые хитрые люди на свете.

Нас родили с разницей в 7 минут. Мама любила рассказывать эту историю: сначала появилась Инна — громко, с криком, будто сразу заявила о себе. Потом, через семь минут — я. Тихо, будто понимая, что опасности нет.

Наша семья жила в маленькой квартире на четвёртом этаже. Мы с сестрой делили комнату пополам и каждая половина отражала наше истинное я: моя кровать у окна, её — у двери. У меня на полке стояли книги, которые я честно читала, у неё — книги, которые она честно собиралась прочитать. На моём столе всегда был порядок и чистота, на её столе валялась куча разных милых игрушек и фигурок.

Инна была из тех людей, рядом с которыми становится теплее. Когда на заходила в комнату — и комната становилась светлее. Она смеялась — и хотелось смеяться тоже. Она сердилась — и вокруг становилось тихо, как будто все ждали, пока буря пройдёт. Банально звучит, но иначе не скажешь.

Я была другой. Я скорее наблюдала. Мне нравилось смотреть, как люди разговаривают, как двигаются, как прячут то, что чувствуют. Наверное, поэтому я и потянулась в журналистику. Мне хотелось задавать вопросы и слушать ответы. Инна говорила, что перерожденный следователь. Я не обижалась — это было правдой.

В школе у нас была одна компания на двоих. Мы не делили друзей — просто все наши друзья общались и с ней, и со мной, и между собой. Это было удобно: ни дня без компании, ни вечера без чьего-нибудь дня рождения, ни выходных без какой-нибудь глупой затеи.

Илья появился в этой компании естественно, как все. Он учился с нами с пятого класса, но по-настоящему мы с ним заговорили в седьмом, когда он помог мне донести коробку со школьными газетами до редакции. Редакция — это громко сказано: просто кабинет на втором этаже, где пахло клеем и старой бумагой. Но мне он казался настоящим редакционным офисом. Я делала стенгазету. Не потому, что нравилось рисовать — а потому, что нравилось писать заметки.

Илья молча взял у меня коробку, донёс до кабинета, поставил на стол и сказал: «Готово». Я даже не успела поблагодарить, как он быстро ушёл. Это было так похоже на него — сделать и уйти, не дожидаясь «спасибо».

Потом я заметила, что Инна смотрит ему вслед. Не так, как смотрят на одноклассника. Иначе. Я тогда не придала этому значения. Подумала — ну, симпатия. Бывает. У всех бывает.

Но у Инны это не было симпатией. Это было что-то гораздо большее.

Я поняла это позже, когда они с Ильёй уже были вместе. Это случилось просто: на школьном вечере, в пятницу, под какую-то медленную песню, он подошёл к ней и спросил: «Потанцуешь?» Она кивнула. Они танцевали, и я стояла у стены с пластиковым стаканчиком сока, смотрела на них и думала: хорошо. Мне было хорошо за неё. Правда. Без зависти, без горечи — просто хорошо.

Потом они целовались за школой, он провожал её домой и помогал нести сумку. Она прилетала в комнату с горящими глазами и шептала мне: «Карин, он такой… он…» — и не находила слов. А я улыбалась и говорила: «Я вижу».

Илья стал частью нашей жизни. Не третьим колесом, не приложением к близняшкам — полноценной частью. Он вписался, как вписывается последний пазл в картину: без него было незаконченно, с ним — цельно. Он был спокойный, надёжный, немногословный. Инна была его противоположностью — громкая, быстрая, эмоциональная. И именно поэтому они подходили друг другу. Она давала ему энергию, он давал ей опору.

Мы втроём гуляли, сидели в кафе, ходили в кино. Илья и Инна держались за руки, а я шла рядом и не чувствовала себя лишней. Он никогда не давал мне это почувствовать. Никогда. Может, именно поэтому.

Когда мы закончили школу, вопрос «куда дальше» решился почти без споров. Я — на журналистику. Инна и Илья — на IT. В один университет в котором нам всем предстояло жить дальше.

Мы поступили. Все трое. Инна радовалась так, что соседи стучали по батарее — требовали тишины. Илья прибежал к нам с широкой улыбкой держа в руках письмо о зачислении. Я смотрела на них и думала: вот оно. Наша жизнь. Начинается.

Глава 2. Универ

Университет оказался не таким, как я себе представляла.

Я думала, что журфак — это сплошные интервью, репортажи, командировки. Оказалось — сначала теория. Много теории. Теория массовых коммуникаций, история печати, основы редактирования. Я сидела на лекциях и скрипела зубами, но терпела. Потому что понимала: чтобы потом задавать правильные вопросы, нужно сначала знать, как устроен мир, в котором ты их задаёшь.

Инне и Илье было проще. Они сразу нырнули в код, в алгоритмы, в проекты. Инна мне рассказывала про свои лабораторные так, будто это были приключения. Я не понимала половины слов, но кивала и радовалась вместе с ней.

Жили мы в общежитии. Я — в одном корпусе, они — в другом. Между корпусами — пять минут пешком через парк. Осенью парк был золотым, зимой — белым, весной — грязным. Мы ходили по одной и той же тропинке каждый день, и она стала нашей тропой. Инна говорила, что если поставить на ней табличку «Тропа близняшек», никто не удивится.

Наша компания разрослась. Появились Лера с филфака, Максим с физмата, Дима — сосед Ильи по комнате. Мы собирались на кухне общежития, варили пельмени, спорили о фильмах, пели под гитару, когда Дима не забывал настроить струны. Это было хорошее время. Простое. Без драмы.

Я тогда ещё не признавалась себе в том, что чувствовала к Илье. Вернее — признавалась, но в формате «ну, он просто нравится». Как может не нравиться человек, который красивый, умный, спокойный и при этом рядом? Но я держала это в себе. Запирала на замок. Потому что он — Иннин. И это было свято.

Инна подозревала? Не знаю. Мы не говорили об этом. Может, она что-то видела, а может — нет. Я старалась не выдавать себя. Не смотреть на Илью слишком долго, не смеяться слишком громко над его шутками, не искать повод остаться с ним наедине. У меня получалось. Почти.

Был один момент, который я запомнила навсегда. Мы втроём возвращались из кино, поздно, в темноте. Инна шла чуть впереди, что-то рассказывала и жестикулировала. Я отстала на шаг — просто устала, не специально. Илья тоже замедлил шаг и шёл рядом со мной. Не сказал ничего особенного. Просто: «Ты сегодня тихая». Я ответила: «Всё нормально». Он посмотрел на меня — мельком, в пол-оборота — и сказал: «Нормально — не ответ».

Я промолчала. Потому что если бы ответила честно, пришлось бы сказать то, что я не имела права говорить.

Поклонников у меня было достаточно. Я не хвастаюсь — это просто факт. Журфак, общежитие, вечеринки: кто-то всегда оказывался рядом, кто-то провожал, кто-то дарил кофе. Лёша с первого курса писал мне стихи. Женя с третьего приглашал на каждые субботние танцы. Какой-то парень отправлял мне анонимные записки через почтовый ящик в общежитии. Я читала, улыбалась, но вежливо отказывала. Не потому, что они были плохие — нет, некоторые были вполне симпатичные. Просто сердце было занято. Занято тем, кем не запрещено.

Инна злилась на меня за то, что я ни с кем не встречаюсь. Говорила: «Карин, ты молодая. Живи полной жизнью. Встречаться это здорово. Выбери кого нибудь. Хоть того поэта, хоть танцора». Я пожимала плечами и говорила: «Не хочу». Она качала головой: «Ты кого-то ждёшь?». Я отвечала: «Никого не жду».

Мы не говорили об этом. Близнецы — это не только интуиция, это ещё и умение молчать о том, о чём молчать необходимо.

К третьему курсу я втянулась. Писала статьи в студенческую газету, потом — в городскую. Мне дали колонку. Маленькую, на полстранички, но мою. Я подписывалась «К. Соколовская» — звучало солиднее, чем «Карина Соколова». Инна вырезала все мои публикации и клеила на холодильник. Илья говорил: «Скоро будешь знаменитой». Я смеялась: «Скоро ты будешь тем, кто говорит „я её знал“». Он усмехался: «Я и есть тот, кто её знает».

Это тоже запомнилось. Не потому, что было особенным — а потому, что было правдой. Он знал меня. По-настоящему. Инна знала меня как сестра, а он — как человек со стороны, который смотрел внимательно.

Последний курс. Всё было впереди. Всё должно было быть хорошо.

Глава 3. Стажеровка

О стажировке я узнала в октябре. Преподаватель по телевизионной журналистике вызвала меня после пары и сказала: «Карина, есть программа. В Петербурге. Сеть „калейдоскоп“. Они ищут молодых, толковых. Я порекомендовала тебя. Думай».

Я думала три дня. Три дня между «это шанс всей жизни» и «это значит уехать». Уехать от Инны, от Ильи, от нашей тропы через парк, от пельменей на кухне, от всего, что было домом.

Инна узнала первой. Я не могла не сказать ей — мы делили всё. Она выслушала, помолчала минуту и сказала: «Ты поедешь».

— Как ты можешь так спокойно?

— Потому что я знаю тебя. Ты будешь мучиться, если не поедешь. А мучиться тебе не нужно.

Я обняла её. Она обняла в ответ. Мы стояли в коридоре общежития, и мимо нас проходили люди, а мы просто стояли и молчали.

Илья отнёсся к новости по-своему: «Ты справишься. Ты всегда справляешься». Он не уговаривал ни остаться, ни уехать. Просто верил в меня. Это было его способом поддержать.

Документы нужно было подать в начале декабря. Собеседование — в Петербурге, личное. Я готовилась: писала мотивационное письмо, собирала публикации, тренировалась отвечать на вопросы перед зеркалом в ванной. Инна помогала мне изображая интервьюера. Всё было готово. Вылет — девятого декабря.

Восьмого декабря я отравилась.

Не знаю, чем. Возможно йогурт, из университетской столовой, который я принесла и забыла на столе. Не важно. Важно то, что к вечеру я лежала на кровати и не могла встать. Температура, рвота, головокружение. К утру девятого — ещё хуже. Я не могла держать телефон в руках.

Инна сидела рядом и смотрела на меня. Я видела её лицо — бледное, напряжённое. Она кусала губы.

— Документы, — сказала я. — Завтра последний день.

— Знаю.

— Если я не подам — всё. Не будет стажировки. Не будет «Калейдоскопа». Не будет ничего.

— Знаю, Крин. Знаю.

Она встала, походила по комнате, потом остановилась и посмотрела на меня. И я увидела в её глазах то, что видела всегда, когда она что-то решила: твёрдость. Каменную, непреклонную твёрдость.

— Я полечу вместо тебя.

Я попыталась сесть. Не получилось.

— Ты с ума сошла.

— Нет. Я всё знаю. Что говорить, что показывать. Я была на всех твоих репетициях. Я видела, как ты отвечала перед зеркалом. Я пройду.

— Инна, это не репетиция. Это собеседование. Там серьёзные люди. Если они поймут, что ты не я…

— Не поймут. Мы же близнецы, Крин. Я буду тобой. Один день. Один день — и всё.

— Нет.

— Да.

Она достала мой паспорт. Моё платье — то, в котором я хотела идти на собеседование. Мою папку с документами. Она разложила всё на кровати, как солдат раскладывает форму перед боем.

— Я похожа на тебя?

— Ты и есть я.

— Вот именно.

Она улыбнулась. Той улыбкой, которую я знала с детства: «спорить бесполезно».

Я должна была остановить её. Я должна была сказать: нет, не лети, мне не нужна стажировка, мне нужна ты. Я должна была набраться сил, встать и забрать у неё паспорт. Но я не смогла. Лихорадка держала меня в кровати, как ремни.

— Инна, — сказала я, и голос был слабый, как шёпот. — Пожалуйста.

— Я вернусь завтра вечером. С тебя ужин.

Она поцеловала меня в лоб. Подхватила папку. Вышла. Я слышала, как она сказала в коридоре: «Карина спит, не трогайте её» — и дверь закрылась.

Больше я её не видела.

Глава 4. Одна

Самолёт разбился в четырнадцать сорок три.

Я узнала об этом в шестнадцать. Мне позвонила мама. Она не смогла сказать нормально — просто кричала в трубку что-то, что я не могла разобрать. Потом пришло сообщение от МЧС. Потом — новости.

Я не помню следующие несколько дней. Не потому, что забыла — потому что мозг отключился. Люди вокруг говорили что-то, кормили меня, давали воду, укладывали в постель. Я не ела. Не пила. Не двигалась. Просто лежала и смотрела в потолок.

Илья пришёл на второй день. Я услышала его голос в коридоре: «Где она? Пустите меня к ней». Потом он был рядом. Сидел на кровати, держал за руку.

Мы молчали. Долго. Может, час, а может дольше. За окном шёл снег. Обычный декабрьский снег, который ложился на подоконник и таял.

Её похоронили через четыре дня. Я была на похоронах. Не помню деталей — помню только, что было много людей и холодно. Мама упала в обморок. Папа держался, но к концу ушёл за угол, и я слышала, как его ревёт.

Илья стоял рядом со мной всю церемонию. Не плакал. Его лицо было таким, будто вырубили из камня. Я думала: он сломается потом, когда останется один. И я не ошиблась — через неделю его видели в баре, пьяного, молчащего, сидящего над стаканом.

Я винила себя. Не в том смысле, в каком люди говорят «я виню себя» и потом идут дальше. Нет. Я знала, что это моя вина. Моё отравление. Моя стажировка. Мой паспорт.

Это была самая страшная мысль — не то, что она погибла, а то, что я позволила ей погибнуть. Что я лежала в кровати, пока она летела в самолёте, который должен был быть моим.

Илья не обвинял меня. Он никогда не сказал ни одного слова обвинения. Но я видела его глаза — и в них была пустота. Не злость, не обида — пустота. Как будто из него вынули что-то, и на это место ничего не поставили.

Через три недели я приняла решение. Точнее, оно приняло меня — я просто перестала сопротивляться.

Я уеду.

Куда — неважно. Подальше. Туда, где нет нашей комнаты, нашей тропы, нашего парка, где Инна не стоит за углом с горящими глазами. Туда, где я не буду близняшкой без половинки.

Я собрала вещи за один вечер. Два чемодана — один с одеждой, второй с книгами и папкой, в которой лежали все мои статьи. Иннины статьи на холодильнике я не сняла. Не смогла. Пусть остаются.

Илья узнал последним. Я написала ему уже в поезде: «Уезжаю. Не ищи меня. Пожалуйста».

Он не ответил.

Глава 5. Новый город

Я приехала в Москву.

Не в Петербург — туда, куда должна была лететь на стажировку. В Москву. Потому что Петербург теперь звучал больно.

Москва приняла меня, как принимает всех — равнодушно и шумно. Она не спрашивала, кто я, откуда, что случилось. Ей было всё равно. И именно это равнодушие было мне нужно.

Сначала я жила у знакомой знакомой — на раскладушке в однокомнатной квартире на окраине. Потом сняла комнату. Потом — койку в квартире с тремя чужими девчонками. Я не искала уюта. Мне нужен был только угол, куда можно прийти после работы и упасть.

Работу я нашла на второй неделе. Не телевизор — куда мне было до телевизора. Местная газета. Районная. Я писала о ремонте дорог, о школьных праздниках, о кражах и пожарах. Давала заметки по две-три в неделю. Платили мало. Я не считала деньги — считала строчки. Чем больше строчек, тем меньше времени думать.

Потом был сайт. Интернет-издание. Я вела колонку о городских событиях — те же дороги, те же праздники, только в цифровом формате. Потом — подкаст. Маленький, на полчаса, где я говорила обо всём подряд: о книгах, о кино, о том, как люди ходят по улице и чего боятся.

Подкаст неожиданно выстрелил. Не сразу — постепенно, месяц за месяцем. Сначала сто слушателей, потом тысяча, потом пять. Люди писали мне в личные сообщения: «Спасибо, ваша запись помогла мне не сойти с ума в пробке». Я читала эти письма и не знала, что отвечать. Мне-то подкаст помогал не сойти с ума по-другому.

Через год меня позвали на местное телевидение. Маленький канал, районный, с крошечной студией и одним ведущим на два выпуска в неделю. Я была гостем — рассказывала о городе. Потом меня попросили вести рубрику. Потом — выпуск.

Я соглашалась на всё. Не из амбиции — из страха остановиться. Остановка означала тишину, а в тишине ждала Инна. Не голос, не призрак — просто ощущение. Пустота на её месте. Я не могла с этим справиться, поэтому работала.

Год прошёл. Второй. Третий. Каждый год — как этаж в здании, которое я строила. Фундамент — районная газета. Первый этаж — подкаст. Второй — районное ТВ. Третий — приглашение на городской канал. Четвёртый — собственная программа.

К четвёртому году обо мне знали. Не все — но многие. Меня узнавали на улице. Просили сфотографироваться. Писали в соцсетях. У меня появились поклонники — настоящие, преданные, которые смотрели каждый выпуск и спорили о моих словах в комментариях.

К пятому году после Инны — я стала тем, кем мечтала стать. Телеведущая. Не районного канала — федерального. Собственное шоу, в котором я говорила с людьми о их жизнях. Знаменитости, политики, обычные люди с необычными историями. Меня смотрели миллионы. У меня была фанбаза, связи, бюджет, команда.

Я достигла всего, о чём мечтала. И ничего из этого не имело значения.

Потому что ночью, когда камеры выключались, когда грим смывался, когда свет гас, я оставалась одна. С пустотой на месте, где должна была быть Инна. С чувством вины, которое не стиралось ни успехом, ни усталостью, ни годами.

Я жила. Но не существовала ли я только для того, чтобы оправдать её смерть?

Этот вопрос я задавала себе каждое утро. И каждое утро вставала, одевалась, шла на работу. Потому что другого ответа у меня не было.

Глава 6. Поддержка

Это началось в марте.

Обычный вторник. Я приехала на студию к девяти, как всегда. В руках — кофе, в голове — сценарий сегодняшнего выпуска. Охранник у входа — Серёга, огромный, добродушный мужик— окликнул меня:

— Карина Сергеевна, вам тут.

На стойке у охраны стояли цветы. Белые розы, штук пятнадцать, без лишней упаковки — просто собранные, будто их срезали и сразу завернули в простую крафтбумагу. И карточка. На ней — аккуратный, спокойный почерк, без подписи:

«Сегодня лучший день, чтобы быть счастливой. Даже если ты сама в это пока не веришь».

Я перечитала это дважды. Потом посмотрела на Серёгу.

— Кто принёс?

— Курьер. Сказал — передать лично.

— Какой сервис?

— Да я не смотрел. Парень молодой, на велосипеде. Всё, что помню.

Я повертела карточку в руках. Почерк незнакомый. Но слова… они не царапали, не давили. Наоборот — будто кто-то тихонько подтолкнул в спину: «Ну давай, ты справишься».

Цветы я поставила в вазу на столе. Не в центре, а чуть сбоку, чтобы не мешали бумагам. И, странное дело, весь день они будто грели угол комнаты.

Через два дня — снова. Опять белые розы. Другая карточка:

«Вчера ты была великолепна в эфире. Не знаю, что там у тебя внутри творилось, но снаружи ты была как человек, который знает, куда идёт».

Я улыбнулась. Совсем чуть-чуть, сама себе. И подумала: «Ладно. Пусть будет так».

Потом — ещё. Каждый третий день, иногда через день. То розы, то лилии, однажды — веточка эвкалипта с парой маленьких белых бутонов, будто кто-то собирал букет наугад, но с мыслью.

И записки — все такие. Теплые.

«Мне показалось, что тебя что-то тревожит. Если это так — ты имеешь право устать. А завтра можно будет начать заново».

«Жизнь — сложная штука. Но ты справляешься. Даже когда тебе кажется, что нет».

«Иногда достаточно просто дойти до вечера и не сдаться по дороге. Ты дошла. Это уже победа».

В них не было навязчивости. Не было «я не могу без тебя», не было драмы. Просто кто-то замечал. Кто-то видел мой эфир. Кто-то смотрел и думал: «Ей сейчас, наверное, непросто». И вместо «привет» отправлял эти маленькие тёплые слова.

Я показала карточки продюсеру — Костя, вечно невыспавшийся, с красными глазами, взял одну, прочитал, хмыкнул:

— Ну, это точно не фанат. Фанаты пишут: «Ты богиня», «Я тебя люблю», «Выходи за меня». А тут… будто взрослый человек пишет.

— Думаешь, кто-то из наших?

— Не знаю. Но если это кто-то чужой — он очень внимательный.

Костя хотел пойти к охране, что-то выяснить. Я покачала головой:

— Не надо. Пусть будет.

Он посмотрел на меня с сомнением:

— Ты уверена?

— Уверена. Эти слова… они как чашка чая в холодный день. Просто согревают.

И правда. Я ловила себя на том, что жду этих дней. Не специально, но в голове щёлкало: «Сегодня вторник. Может, опять принесут». И когда приносили — становилось как будто светлее.

Я не собирала их в коробку, не прятала. Просто складывала в ящик стола, чтобы не валялись на виду. Иногда вечером доставала, перечитывала. И думала: «Кто бы ты ни был — спасибо».

Прошёл месяц. Потом два. Потом три. Цветы не прекращались. Записки оставались такими же — простыми, приободряющими, будто кто-то тихо подбадривал меня из темноты.

«Ты делаешь важное дело. Даже если кажется, что это просто слова в эфире».

«Не обязательно быть сильной каждую минуту. Можно быть сильной по чуть-чуть. Ты так и делаешь».

Иногда я улыбалась, читая. Иногда чуть не плакала — не от грусти, а от того, что кто-то заметил, как мне бывает тяжело, и не стал делать вид, что всё в порядке. Он просто сказал: «Я живу. И ты справишься».

Год. Целый год эти маленькие послания приходили каждые несколько дней. Год, когда кто-то, кого я не знала, каждый раз будто распахивал в моей душе маленькую весну. Не громкую, не яркую — тихую, как первые почки на ветках, которые замечаешь только если смотришь внимательно.

За этот год я не стала меньше уставать. Но я стала чуть меньше бояться этой усталости. Потому что где-то был человек, который верил, что я справляюсь. Даже когда я сама в этом сомневалась.

Я стала ждать этих записок не как тайны, а как чего-то хорошего. Как письма от друга, которого никогда не видела.

Последнее письмо пришло в марте. Ровно через год после первого. Не карточка, а целый лист. И в конце — приглашение.

«Я долго писал эти записки. Не для того, чтобы что-то получить. Просто мне хотелось, чтобы в твоём дне было хоть немного тепла. Если ты читала их — значит, они не пропали зря.

Если ты готова — давай встретимся. Не как герой и поклонник. Просто как два человека, которым есть о чём поговорить.

Суббота, 19:00. Кафе Каприз на Покровке. Я буду за столиком у окна».

Кафе «Каприз» на Покровке. Я знала это место — маленькое, тихое, с книжными полками вместо обоев. Не бар, не ресторан — просто кафе. Место, куда приходят поговорить.

Я должна была сказать «нет». Должна была отдать письмо охране, вызвать полицию, прекратить это. Человек, который год присылает тебе цветы и записки, — это не нормальная ситуация. Я это понимала. Я была неглупая.

Но в записках не было угроз. Не было «я тебя люблю», «ты мне нужна», «я не могу без тебя». Было — «ты справишься». Было — «мне хотелось, чтобы в твоём дне было хоть немного тепла». Это другое. Это ближе к тому, как чувствую я сама. И мне хотелось чтобы кто-то произнес эти слова вслух.

Может, поэтому я сказала «да».

В субботу я надела простое платье — серое, ниже колена. Никакого макияжа, кроме туши. Волосы собрала в хвост. Я хотела быть собой. Не Кариной с экрана, не телеведущей, не знаменитостью — собой. Кем бы я ни была после пяти лет молчания.

Я пришла в «Каприз» в 18:50. Народу было немного — пара за дальним столиком, девушка с ноутбуком у стены. Я села за столик у окна. Заказала кофе. Стала ждать.

В 19:00 дверь открылась.

Я увидела его и поняла, что знала. Где-то глубоко, в том месте, куда я заперла всё, что было связано с прошлым, — я знала. И всё равно — увидела, и сердце остановилось.

Он изменился. Стал тоньше, суше. Линии лица — резче. Глаза — те же. Спокойные, внимательные, тёмные. Он был в чёрной рубашке, джинсах, без куртки. Мартовский ветер трепал волосы.

Он подошёл к столику. Сел напротив. Не сказал «привет». Просто смотрел.

— Илья, — сказала я.

— Карина, — ответил он.

И всё. Одно имя — и пять лет между нами будто сжались в точку.

Глава 7. Каприз

Мы с Ильёй сидели друг напротив друга и молчали. Кофе остывал. За соседним столиком девушка закрыла ноутбук и ушла, звякнув дверью. В кафе стало тише.

Я смотрела на него и пыталась собрать себя по кусочкам — потому что в ту секунду, когда он сел напротив, я будто рассыпалась. Все эти пять лет я держала спину прямо, говорила в камеру уверенным голосом, а тут не могла выдавить даже «как ты?».