Йера для хищника

Ко мне вернулись все чувства!

Что ж, это я молодец. И судя по тому, что мои органы чувств прекрасно функционируют, провалялась я тут несколько часов.

Несколько часов, которые мы летим!

Я осматриваюсь, внимательно изучая детали. Большой размер стула, коек и капсул. Табличка над столом на незнакомом языке.

Что ж, я не заперта — и это уже хорошие новости. Но что дальше?

В каком я тут статусе? Пленной?

Я на корабле барсийцев или Крейн сдал меня кому-то другому, почувствовав мою силу?

На мне по-прежнему мой комбинезон, меня не охраняют и оставили среди дорогостоящего оборудования. А это значит, вряд ли считают опасной.

Подхожу к двери и вижу, что для выхода нужна ключ-карта или код. Или что там у этих хвостатых военных принято использовать.

Хари. Ее имя вспыхивает в сознании как сигнал тревоги. Она родила два яйца с таким трудом! Я помню, как ее тело выгнулось в последней потуге, как измученно опустилась голова на мох. А потом темнота поглотила и меня.

Что с ней сейчас? Выжила ли она? А детеныши?

От страха за свою подопечную я перехожу на ментальное зрение.

Мир вокруг меня преображается. Стены медотсека становятся прозрачными, я вижу потоки энергии, пронизывающие корабль, и разумы, пульсирующие в этих коридорах и отсеках.

Я нахожу четверых барсийцев. Их сознания острые, как лезвия, и яркие. Они сосредоточенны, напряжены, но это не похоже на враждебность. Скорее привычная им боевая готовность.

Я скольжу мимо них, потому что ищу не их.

Я ищу Крейна. И нахожу. Его разум похож на сверхновую звезду, заключенную в клетку золотых щитов. Он сияет так, что мне приходится прищурить внутреннее зрение. Его сила и мощь давят на ментальное восприятие, но я чувствую, как ритм его сознания касается моего. Это похоже на удар грома где-то вдалеке. Мощно, опасно, но невероятно притягательно.

От одного этого касания по телу бегут мурашки. Я отдергиваю свое внимание от него и ищу дальше.

И нахожу Хари. Она жива! Ее сознание спокойное, умиротворенное. В нем плещется усталость, но она не борется, не страдает. И рядом с ней я чувствую два крошечных, едва различимых биения — детеныши.

Из моей груди вырывается вздох облегчения.

Но есть кое-что еще. Я замечаю то, что не укладывается в голове: у этого корабля тоже есть разум. Не продвинутый искусственный интеллект, а нечто живое, настоящее, с пульсирующим сознанием, похожим на ритм огромного спящего зверя. «Оникс».

В прошлые разы, когда я переходила на ментальное зрение, я его не видела.

Это осознание бьет меня, словно разряд тока. Я чувствую его любопытство, осторожное внимание, направленное на меня. Он наблюдает за мной так же, как я наблюдаю за ним.

Похоже, он решил показаться мне. И то, что он может прятаться, говорит о том, что он совершенно уникальный по своей структуре.

Но у меня нет времени анализировать это прямо сейчас. Мне нужно выбраться.

Я фокусируюсь на «Ониксе», мысленно направляя ему просьбу — мягкую, лишенную агрессии, но настойчивую. Представляю, как дверь медотсека открывается, как волна ритма касается биомеханического сознания корабля. Мой дар откликается с готовностью, словно только и ждал этого момента.

Дверь шипит и отъезжает в сторону.

Я замираю на мгновение, не веря, что это сработало. Но вот он, коридор. Свободный и манящий.

— Спасибо, Оникс, — шепчу я, и мне кажется, что чувствую его теплый отклик где-то на границе сознания.

Крадусь по коридору, стараясь оставаться незамеченной. В прошлый раз я плохо запомнила путь, но сейчас мое ментальное зрение ведет меня быстрее, чем память. Выбираю маршрут к нутру «Оникса». Туда, где, я уверена, находится Хари.

Иду быстро, сердце колотится в груди от страха быть пойманной. Каждый шаг босых ног по теплому, слегка пульсирующему полу отдается эхом в тишине корабля.

И вдруг атмосфера на корабле меняется.

Я чувствую это кожей, ментальным зрением, всеми вернувшимися ко мне чувствами. Разумы барсийцев вспыхивают тревогой. Их сознания мечутся, как разъяренные осы. По кораблю проносится волна напряжения, и я слышу тяжелые быстрые шаги в отдалении.

Кто-то бежит по коридору. Кто-то громко переговаривается на барсийском.

Они поняли, что меня нет в медотсеке.

Они меня ищут!

Я ускоряю шаг, почти бегу в сторону спасительной темноты нутра «Оникса». Передо мной вырастает стена, но она тут же исчезает, стоит мне мысленно попросить об этом корабль. Он пропускает меня, словно я здесь долгожданный гость.

Ныряю в мягкий полумрак, наполненный запахом мха, влажной земли и едва уловимым озоновым ароматом живых микросхем. Здесь тепло и удивительно спокойно.

Хари лежит в том же месте, но теперь ее тело расслабленно, а бока мерно вздымаются и опускаются в спокойном дыхании. Она спит.

Я оглядываюсь и замечаю рядом с ней углубление во мху — аккуратное, теплое, явно созданное «Ониксом». Там, укрытые мягкой зеленой подстилкой, лежат два яйца. Они целые, теплые и пульсируют жизнью.

— Умница, Хари! — Я опускаюсь на колени рядом с ней, и из глаз невольно текут слезы облегчения. — Ты справилась... Какая же ты молодец!

Протягиваю руку, чтобы погладить ее теплую чешую, но тут за спиной раздается шум. Твердые и уверенные шаги.

«Оникс» не стал преграждать ему путь, потому что через мгновение я чувствую его присутствие.

Крейн.

Я оборачиваюсь, все еще стоя на коленях перед ящерицей, и смотрю на него снизу вверх. Его глаза горят желтым пламенем, и я не могу разобрать, чего в них больше — злости, страха или облегчения. Его хвост хлестко бьет по воздуху, а сам он застыл в проходе, заполняя собой все пространство.

— Как у тебя получилось выйти из медотсека? — Его низкий рычащий голос разносится эхом по нутру корабля.

Но я слышу, как за этим рыком прячется что-то еще. Изумление. Восхищение. И дикое, какое-то голодное собственническое чувство.

Глава 11

— Я... — начинаю я и замолкаю.

Что я ему скажу? Что корабль — живой разумный организм и я попросила его по-дружески? Или что я ментально пробила его защиту, сама того не желая?

— Софи, — он делает шаг ко мне, и в этом движении столько силы и решимости, что у меня захватывает дух, — я задал вопрос.

Его хвост обвивает мою талию, словно только этого и ждал. Но в этот раз это меня уже не пугает.

Он приподнимает меня с колен, мягко, но настойчиво ставит на ноги и притягивает к себе.

Эй, это как-то близко! Слишком близко.

Я чувствую тепло его тела, запах его кожи и это странное, ни с чем не сравнимое чувство защищенности, которое исходит от него.

Еще бы! С таким рядом можно и самых свирепых хищников не бояться! Ему в лесах Ригерии цены бы не было. Я бы тогда точно смогла хаорфага изучить и не бояться, что он разорвет меня на куски.

Я стою в кольце его хвоста, прижатая к его твердой, как скала, груди, и понимаю: не хочу врать. Но и правду сказать не могу. По крайней мере, не всю.

— Дверь открылась сама, — шепчу я, глядя ему прямо в глаза.

Ни один мускул не дергается на его лице. Он продолжает сверлить меня взглядом, и я чувствую, как его хвост сжимается еще чуть крепче. Не больно, а скорее так, словно он боится, что я исчезну.

— Ты самая опасная женщина, которую я когда-либо встречал, — произносит он медленно, и его голос вибрирует в моей груди.

Он что-то понял о моем даре? Только этого не хватало!

— Я? — нервно смеюсь я. — Хэх, да ты, видимо, совсем женщин не видел. Я очень даже миролюбива. За мир во всем мире и за рождение новой жизни.

Кивком показываю в сторону Хари и вижу, как дергается уголок его губ в подобии улыбки. Вижу, как его глаза скользят по моему лицу — к волосам, к губам, снова к глазам. Он изучает меня, как я — животное, которое долго выслеживала и наконец нашла.

Он наклоняется ниже, и его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствую его дыхание на своей коже. Мое сердце замирает, а потом пускается в бешеный галоп.

— Больше никогда так не делай, — говорит он тихо, и в его голосе звучит сталь. — Никогда не исчезай, не предупредив меня.

— Я не исчезала, — бормочу я, но мой голос предательски дрожит. — Я пошла проверять Хари.

— Что случилось до твоей потери сознания? — Крейн прожигает меня взглядом. — Ты не чувствовала боли от ожога. Ты проникла сквозь ментальные щиты класса ААА+. И ты только что вышла из запертого медотсека без ключ-карты. И после всего этого ты говоришь мне, что просто пошла проверять ящерицу?

— Харипса, — поправляю я твердо.

В его глазах вспыхивает смесь ярости и интереса.

— Ты невозможная женщина, — выдыхает он и вдруг добавляет: — И вкусно пахнешь.

Чего? Вкусно пахну?

— Надеюсь, это не гастрономический интерес, — тихо бурчу я себе под нос.

— Совсем не гастрономический, — говорит Крейн низким голосом с вибрирующими нотками.

Что-то я уже передумала. Лучше бы гастрономический, чем тот, который мне сейчас кажется.

Я кладу руки на хвост и пытаюсь отодвинуть его:

— Похоже, мы куда-то летим.

— На Шанти.

— Вам нужно было меня разбудить до взлета. Моя клетка для Хари осталась в грузовом отсеке космопорта Фьюри, а билеты пропали. Но даже это исправимо, в отличие от того, что нас ждут в питомнике на Лагроде через четыре дня.

Стоп. А сколько времени прошло?

— Или уже меньше, — добавляю я. — Сколько я проспала?

— Восемнадцать часов.

Восемнадцать часов?

— Тогда осталось три дня.

— И что будет, если ты не успеешь вовремя?

— Территорию отдадут другому животному, — говорю я нехотя.

Звучит так себе, знаю, но это правда.

— Как это? — уточняет Крейн.

Я больше всего не хочу отвечать на этот вопрос.

— А вот так. — Я смотрю куда угодно, но не в его лицо. — Они не особо поверили, что я смогу поймать харипса.

— Почему в тебе сомневаются?

— Не во мне. Харипсы стали вымирающим видом не просто так. В дикой природе их яйца стали съедать новые хищники, которые расширили свой ареал обитания. Из-за чего харипсы стали очень скрытными. Никому еще не удавалось поймать ни единой особи.

— Значит, то, что она была беременна, — огромная удача для миров.

— Именно! А уж если вспомнить, как Хари испугалась вас — пятерых хвостатых барсийцев, — она счастливица, что выжила в таких условиях.

Я снова пытаюсь избавить себя от обхвата хвоста, но тот лишь сильнее сжимается.

Ага, ставлю пометку: разговором не отвлечь. Как же мне избавиться от этой хватки?

Крейн поворачивает голову и смотрит на мирно спящую самку:

— По-моему, ящерице и яйцам тут прекрасно. Оникс, что скажешь?

«Оникс» отзывается:

— Самка чувствует себя удовлетворительно. Восстанавливается после родов, а я обеспечиваю ей сбалансированный рацион, выращивая нужные травы и составляя высокобелковое меню. Яйца погружены в среду с оптимальной температурой и получают достаточно кислорода благодаря циркуляции воздуха.

Крейн поднимает брови, как бы говоря: «А! Слышала?»

— Какой питомник сможет обеспечить лучшие условия для ящерицы? — спрашивает он с уверенной усмешкой.

А я что-то не пойму, на что он намекает.

— Хочешь оставить Хари с яйцами у себя?

Крейн смотрит на меня своими желтыми глазами и не моргает, словно зависает, а потом кивает:

— Да. У нас есть срочные дела. Сохранность вида мы обеспечиваем, опытный зоолог у нас имеется в штате, так что продолжаем свой путь.

Я не верю своим ушам:

— Ты же это не серьезно?

Я не собиралась летать и следить за одной Хари. У меня еще полно животных, которые во мне нуждаются. И все они на разных планетах.

Да, Хари вымирающий вид, но я должна передать ее в место, где о ней позаботятся. А я хочу отправиться дальше, а не застревать с одним животным, как бы я хорошо к нему ни относилась.

Что ж… Если подумать, вполне объяснимо, почему Крейн хочет оставить меня рядом с собой под любым предлогом.

Я вторглась в его щиты, и он хочет разобраться, насколько я опасна.

А это значит одно: мне нужно делать ноги от этого хищника, потому что иначе я стану почти вымершим видом.

Глава 12

Крейн

За пять минут до побега Софи из медотсека

— Глава, нас ждет смертельный бой? — спрашивает Ирдок, самый молодой из команды.

— На Шанти? С чего ты взял?

— Нет, здесь, на корабле. Вы же из боевой формы не выходите. Последний раз такое было, когда мы на Ирфи попали в засаду и нас завалило в шахте на неделю, а из всех щелей на нас лезли трактиситы.

Я и сам не могу понять, почему застрял в полуобороте. Не совсем боевая форма — она у меня в несколько раз мощнее, но хвост не хочет убираться.

И это меня порядком нервирует, потому что я прекрасно контролирую себя. Могу на части разобрать каждую эмоцию — почему возникла, какие гормоны спровоцировали и как она проявляется у данного типа характера.

Но не могу заставить свой хвост убраться. Это провал.

У меня есть на это одно объяснение: вторжение через щиты считается угрозой, но обезболивание приносит невероятное облегчение. В итоге тело на всякий случай держит хвост для боя, потому что эта землянка невероятно опасна, но и она же дает моей голове отдохнуть, поэтому этот же хвостяра постоянно хочет ее удержать.

Хорошо хоть тело не сильно больше стало, как бывает в боевой форме, а то было бы не очень удобно сидеть в рабочем кресле.

Но все это я не могу сказать Ирдоку. Для команды я авторитет. Поэтому я просто смотрю ему в глаза и говорю:

— Так надо.

Блойд подходит ко мне и говорит на ухо:

— Что-то мне подсказывает, что это из-за земляночки, которая сейчас дрыхнет в медотсеке.

Его мысль тут же подхватывает Энди:

— Я тоже так подумал. «Оникс» и глава допустили к себе женщину. Это что-то да значит!

Ирдок тут же чуть не подпрыгивает:

— Точно! А правда, что, если йера барсийца в опасности, мы автоматом переходим в боевую форму и только йера может из нее вывести?

— Ты что, думаешь, наш глава принял землянку за йеру и защищал ее от ящерицы, к которой она так стремилась? — громко предполагает Энди, и капитанская рубка взрывается хохотом.

Я усмехаюсь, а потом быстро прекращаю гвалт одним только взглядом.

Йера! Какие глупости.

Идеальная мечта для барсийца. Женщина, что подходит идеально по всем параметрам. Ограничение от самой матушки-природы во всех смыслах.

Раз — и классный парень сходит с ума.

Видел я генералов, которые могли подставить планету ради своей йеры. Наблюдал, как величайшие мужчины Барсы растаптывали свои достижения ради йеры и переезжали к ней на планету.

Это же страшная зараза! Куда страшнее любви — вспышки гормонов, которые возникают ради того, чтобы мы оставили потомство.

И тут на комм приходит оповещение: дверь медотсека открылась.

Я встаю, и кресло с грохотом отъезжает назад.

— Оникс, что с медотсеком?

— Дверь открыта. Софи покинула помещение.

Софи? Он ее называет по имени?

— Как она вышла? Дверь была заблокирована.

«Оникс» вдруг переводит тему:

— Глава, я нашел поломку. Провожу обновление одной из систем.

— Эй! — чуть не рычу я. — Почему у меня ощущение, что ты увиливаешь от прямого ответа?

В рубке воцаряется тишина. Четверо моих ребят смотрят на динамики, потом на меня, потом снова на динамики.

«Оникс» сошел с ума! Не зря не пускал самок на борт. Наверное, это какой-то баг в системном обеспечении, и он нутром чуял: нельзя пускать женщин.

Блойд многозначительно смотрит на остальных, но, как только ловит мой взгляд, тут же опускает глаза в пол.

— Глава, прикажете искать землянку?

Ну уж нет.

— Я сам ее найду.

Вылетаю из рубки и начинаю методично проверять помещение за помещением. Периодически обращаюсь к кораблю, но он «перегружается».

Наглая ложь! «Оникс» может позволить себе такую перезагрузку только на Барсе в ангаре номер восемь, когда знает, что в полнейшей безопасности.

— Оникс, я больше не буду заказывать для тебя бананы с Земли, если ты сейчас же не придешь в себя. Быстро отзовись!

— Да, глава?

Ага! Подпитываться банановыми шкурками «Оникс» любит больше всего на свете. А я знаю, чем его брать.

— Оникс, проверь все камеры и доложи, где Софи.

— Камеры ее не фиксируют, — отзывается корабль.

Я притормаживаю. Камер нет только в каютах.

Я тут же мысленно перечисляю в уме ребят, которые попались мне на глаза и точно не в каютах.

Неужели один из них выпустил ее, а «Оникс», из-за поломки, прикрывает?

Черная пелена на миг застилает зрение, и я останавливаюсь. Оцениваю свои чувства и понимаю: я в бешеной ярости.

Но отчего? Она не испарится с корабля. Тогда что так вывело меня из себя?

Отматываю назад все свои мысли и отслеживаю вспышку злости на моменте с каютами и поиском, кто из ребят мог выпустить землянку и спрятать у себя.

Вот оно!

Я что, злюсь, что у меня кто-то украдет обезбол? Интересно!

Но меня правда всего колошматит от желания выбить все двери в каюты. И я, как дурак, прохожу по кораблю, фиксируя тех ребят, кого вижу. Одного не хватает — Джереми.

А он нравится женщинам. И почему эта мысль пришла в мою голову?

Но я ничего не могу с собой поделать — уже стою у каюты Джереми и нажимаю на кнопку оповещения. Сонный парень открывает мне дверь.

— Да, глава? — спрашивает он.

А ведь он только с миссии, отсыпается после трех суток бодрствования на Фьюри. Он Софи даже в глаза не должен был видеть.

Но я все равно заглядываю за его плечо, чтобы точно убедиться — ее нет у него в каюте.

— Анатоксин уколол? — спрашиваю я.

Банальная процедура от фьюрского кока, которую делают после пребывания на Фьюри все барсийцы. Конечно, он ее сделал, если не хочет неделю лежать пластом.

— Конечно, глава, — удивленно отвечает Джереми.

— Молодец. — Я разворачиваюсь и ухожу.

Ну что, черная дыра? Эта женщина не только «Ониксу» систему сломала, но и мне. Что я себя веду как пубертатный щенок?

Соберись, Крейн! Иначе подавай на хрен в отставку с поста главы разведки Барсы.

Давай, думай! Думай!

— Оникс, — зову я, — отследи путь Софи, начиная от медотсека.

«Оникс» не может ослушаться — методично перечисляет помещения, по которым она проходила. Уж больно он любит банановые шкурки. И знает, что если уж я приму решение, то он до конца своих или моих дней их не увидит.

Я бегу по ее пути, который нехотя называет «Оникс». Сапоги стучат по металлическому полу, хвост вытянут назад для баланса. Проскакиваю поворот, другой.

И тут я понимаю, куда она направилась так, словно наизусть знала строение корабля.

— Она опять у тебя в нутре? — спрашиваю я.

Вариантов, как она так точно туда попала, только два: либо она шпионка, либо «Оникс» сам ее туда провел.

— Гордитесь, глава, — вдруг говорит «Оникс». — Она в сердцевине корабля.

— Я не горжусь, Оникс. Я в бешенстве.

А я редко бываю таким.

Эта женщина сбежала из запертого медотсека, бродит по моему кораблю, а «Оникс» не только не блокирует ей проходы, но еще и поддерживает и шутит.

— Почему ты не предупредил меня сразу, как она покинула медотсек? Да что с тобой?

Всегда безупречный корабль, который только усиливал меня. И что теперь?

— Я не счел ситуацию критической, — отвечает «Оникс».

Ящерица и женщина точно повредили ему процессор!

— Она гражданская на военном корабле! Это критично по умолчанию!

— Лицо, спасшее вымирающий вид, не может быть угрозой. Это аксиома.

Я скрежещу зубами. «Оникс» из боевой единицы превратился в философа. Это точно какой-то биологический вирус.

И все больше я склоняюсь к мысли, что эта вымирающая ящерица не просто так у нас оказалась.

Хвост хлещет по стенам, оставляя вмятины. «Оникс» возмущенно гудит, но я не обращаю внимания.

— Глава, твоя агрессия негативно сказывается на микроклимате корабля.

— Переживешь.

И вот я у стены, за которой прячется нутро «Оникса».

— Открывай, Оникс, иначе я за себя не отвечаю.

Глава 13

Я врываюсь в нутро на адреналине. Во мне все клокочет от ярости, замешанной на непонятном, иррациональном страхе.

Я готов к чему угодно — к засаде, к бунту взломанного «Оникса», к нападению этой проклятой ящерицы. Мой хвост все еще в боевой форме и хлещет по воздуху. У меня ощущение, что я потерял контроль над ним где-то между медотсеком и этим сектором.

Я ожидаю увидеть аномалию, угрозу, шпионку, которая ловко обвела вокруг пальца и меня, и «Оникса». А вижу то, что заставляет меня застыть.

Софи стоит на коленях спиной ко мне перед спящей Хари и двумя яйцами в моховом гнезде. Аварийное освещение мягко очерчивает ее силуэт.

Она не ломает микросхемы, не выискивает секретные данные, а гладит чешую этой ящерицы и что-то тихо шепчет.

У меня на секунду перехватывает дыхание. Профайлер во мне судорожно ищет категорию «шпионка-зоолог», но не находит ничего похожего. Софи выглядит как святая защитница с какой-то древней фрески. Она полностью погружена в свое дело, и, хоть я застаю ее врасплох, она скорее растеряна, чем испугана.

И в этот момент мой боевой хвост предает меня снова. Вместо того чтобы угрожающе взметнуться, он мягко и крепко обвивает ее талию и притягивает ко мне, словно она моя потерянная собственность.

Софи вскрикивает от неожиданности, я же в бешенстве на хвост. Я отдаю мысленный приказ: «Отпусти!» — но хвост сжимается крепче.

Тепло ее тела мне нравится настолько, что мой собственный организм устроил государственный переворот.

Я расспрашиваю, как она сбежала, и мой голос звучит глухо, по-звериному. Я хочу звучать угрожающе, но вместо этого слышу в нем низкие вибрации.

А барсийцы издают их в двух случаях — в бою и для соблазнения. И мне не нравится ни один из этих вариантов, потому что глава разведки не вибрирует, ордекс раздери! Потому что я выше эмоций. Выше!

Но я смотрю в ее карие глаза, и все мои навыки и опыт летят в черную дыру. В ее лице я вижу не ложь, а единственную правду, которую я когда-либо видел. И это бесит еще больше.

Я хочу устроить допрос, разобрать ее на атомы и найти несостыковки в ее словах. Но мои руки уже живут своей жизнью.

Замечаю, что вместо того, чтобы держать ее за плечи, я уже держу ее запястья и осматриваю ладони, которые были обожжены. И с удовольствием провожу по гладкой коже, радуясь, что она зажила после восстанавливающей мази.

«Ты не чувствовала боли?» — хочу рявкнуть я, но голос дает сбой.

Касаюсь ее волос, потому что иначе не смогу думать ни о чем другом. Жадно вдыхаю ее запах, потому что иначе сделаю что похуже.

И понимаю: сбрендил. Окончательно и бесповоротно.

Даже если она шпионка, ее нельзя оставлять рядом. У меня тьма дел и нет времени даже на восьмичасовой сон. Я не могу позволить себе ей увлечься.

Нужно отослать ее прочь, подавить эмоции и снова стать собой.

Но она упирается ладонями мне в грудь, пытаясь отодвинуться, и ее прикосновение пробивает те крохи самоконтроля, что остались. Профайлер отключается окончательно.

— Ты самая опасная женщина в галактике, — говорю я.

Словно выношу приговор не ей, а себе.

Она нервно смеется, говоря про мир во всем мире и рождение новой жизни. И вот тут случается самое страшное — она лучезарно улыбается, а мне словно под дых дают.

Пытаюсь переключить разговор на логику, на Хари, чтобы вернуть контроль. Перевожу тему на то, что мы летим на Шанти, что питомник подождет. Но чем больше она говорит, что ей нужно улететь и что она не останется на корабле, тем сильнее сжимается мой хвост.

Он — предатель и сигнальная система в одном флаконе. Он не слушается моего разума. Он слушается моего инстинкта, который орет: «Не отпускай ее! Без нее боль снова будет тебя убивать».

Я делаю вид, что все под контролем, но внутри меня крошатся камни. Софи словно не замечает этого, настаивает на отъезде, и я быстро записываю ее в штат зоологом.

Черная дыра! Да я готов летать вместе с ящерицей и ее яйцами, если Софи останется. Но что-то она не больно довольна моим щедрым предложением.

И тут, на пике этого нелепого, абсурдного противостояния, когда она чуть ли не шипит на меня, а я рычу в ответ, пытаясь удержать и хвост, и лицо, меня пронзает боль.

Да еще какая!

Адская, прожигающая в мозгах дыры боль.

Мои золотые щиты, взбешенные недавним прорывом и стрессом, начинают сжиматься, вбивая в череп сотню раскаленных штырей.

Я сгибаюсь пополам. Хватка хвоста слабеет, когда я хватаюсь за голову.

Не могу сдержать гримасу боли. Она видит меня таким, и это бьет по гордости еще сильнее.

Сейчас она развернется и уйдет.

Или атакует.

Или просто фыркнет, и это будет хуже удара.