Браслет

Аврора Кинг

Браслет

Глава 1. Ёлка

Ёлка пахла дешёвым пластиком. Маша не знала, бесит её этот запах или успокаивает. Тонкие ветки осыпались от одного прикосновения. Она купила её за триста рублей в подземном переходе, притащила в целлофановом пакете, поставила на подоконник и повесила три шарика: красный, золотой и один мутный серебристый — из детства, в пожелтевшей газете.

Гирлянду не стала вешать. Лампочки перегорели ещё в прошлом году, а новые покупать — значит признать, что Новый год вообще существует. Что он для кого-то праздник. Что кто-то придёт.

Никто не придёт. Это Маша знала точно. Как знала, что в холодильнике — полбатона и кусок сыра, а на столе — три мандарина в целлофане.

Она лежала на диване в старом свитере, который был велик в плечах и тесен в животе. Четыре месяца. Ещё не видно, но уже чувствуется. Кто-то внутри толкался, устраивался поудобнее. Маша клала ладонь на живот и ловила это движение — чужое и своё одновременно. Не знала, радоваться или бояться. Знала только, что выбора не было.

Маша щёлкнула пультом. Первый канал — концерт, блёстки, певица в красном. Второй — та же музыка, другая певица. Третий — президент. Четвёртый — снова концерт. Пятый — президент. Шестой — оливье, шампанское, крики: «С Новым годом!»

На каждом канале — праздник. На каждом — люди. Везде кто-то.

Она выключила звук. Оставила картинку. Президент шевелил губами, а Маша смотрела и думала: это как аквариум. Рыбы открывают рты, но не слышно. Ты смотришь на них через стекло. Ты здесь. По эту сторону. Одна.

Телефон звякнул в шесть вечера. Мама. Маша подождала пять гудков и взяла.

— Маш, я на корпоративе. Не жди. — Хорошо, мам.

На фоне — музыка, смех, голоса. Мать была среди людей, пила, веселилась. И Маше вдруг стало странно: у матери есть корпоратив. Есть вечер, в который она не вернётся. Есть жизнь. А у Маши — ёлка за триста рублей.

— С Новым годом, что ли, — голос матери был хрипловат. Маша поняла, что она выпила. — С Новым годом, мам.

Щелчок. Гудки. Маша положила телефон на диван и уставилась на жёлтое пятно у люстры — будто остров. Соседи залили ещё в октябре, и пятно так и осталось. Маша каждый вечер смотрела на него и думала, что если долго смотреть, можно улететь. Просто лечь на этот остров и не возвращаться.

Но потом вспомнила: если она не будет, то кто будет гладить живот и шептать в темноту? Кто будет чувствовать, как внутри толкается маленький человек, которого уже нельзя не родить?

И решила: будет. Хотя бы ради него.

Она взяла мандарин. Кожура лопалась под пальцами, запах был резкий, настоящий — единственный настоящий запах в этой квартире, где всё остальное пахло пластиком. Маша ела медленно и смотрела, как за окном падает снег — крупными, тихими хлопьями. Фонарь качался на ветру, и свет ложился на снег жёлтыми пятнами.

В животе толкнулось. Маша улыбнулась.

— Тише, — сказала она в тишину. — Я знаю, ты тоже не в восторге, что мы одни. Но у нас есть ёлка. И мандарины. И президент без звука. Этого достаточно.

Ребёнок толкнулся сильнее. Как будто не соглашался.

— Ладно, этого недостаточно. Но это всё, что у нас есть.

За окном темнело. Где-то далеко звучала музыка, слышался смех. А здесь — тишина. И ёлка. И три мандарина. И ребёнок, который толкался.

— Слышишь, — прошептала Маша, закрывая глаза. — Это последний Новый год, когда я одна. Последний.

Толчок. Сильный. Как ответ.

Маша улыбнулась уголками губ и заснула.

Ей снился Дебюсси. «Лунный свет». Пальцы на клавишах старого «Беккера», пыль на крышке. Музыка лилась из стен, из воздуха, и не нужно было ничего говорить — она говорила за Машу.

А потом музыка оборвалась.

Звонок.

Не сон. Телефон светился рядом с её щекой. Неизвестный номер. Двенадцать ночи. Новый год. Маше, которой никто не звонит.

Секунда. Две. Три. Она прижала трубку к уху.

— Алло.

Тишина. Дыхание. Потом голос — мужской, молодой, хрипловатый, будто сонный, но с улыбкой внутри звука.

— О, блин, прости. Думал, не возьмёшь.

Маша замерла. Голос был незнакомый, но в нём не было ни угрозы, ни пошлости — только растерянность. И тишина на фоне. Как у неё.

— С Новым годом, что ли, — сказал голос.

Маша не знала, что ответить. Почему ей? Почему сейчас? Почему в двенадцать ночи, когда в холодильнике полбатона, а ёлка пахнет пластиком?

— Кто это? — спросила она тихо, будто боялась спугнуть.

— Андрей. Не помнишь, наверное. Мы пересекались. Давно. Короче, неважно. Сижу тут, один. Новый год. Подумал, позвоню. Набрал случайный номер. Ты взяла.

Маша не помнила никакого Андрея. Но не стала уточнять. Голос был тёплый. И в нём была тишина, как у неё. Ей нужен был голос. Любой. Живой. Не материн. Не Женин. Просто голос, который дышит.

— Маша, — сказала она.

Андрей тихо рассмеялся в трубку — как будто они сто лет знакомы.

— Красиво. А я Андрей. Ну, ты знаешь.

Маша усмехнулась — впервые за вечер. Маленькая, неуверенная усмешка, но настоящая.

Дальше они говорили. Про снег за окном. Про то, что Новый год — странный праздник. Про книги, про стройки, про спущенные колёса и сломанные компьютеры. Маша рассказывала, Андрей слушал, а потом просто говорил: «Вот уроды». И ей было приятно, что кто-то сказал это за неё.

Время текло незаметно. За окном перестал падать снег. Мандариновая корка на тарелке подсохла и скрутилась. Они говорили и говорили — про музыку, про «Беккер», про пыль на крышке, про то, как пальцы становятся чужими. Маша рассказала всё это — и не пожалела.

Потому что он спросил: «А ты что любишь?» И она ответила.

За окном светало. Серый, тихий рассвет. Маша краем глаза увидела, как небо стало светлее, снег на подоконнике перестал быть чёрным, а ёлка проступила в сером свете.

— Маш, — голос Андрея был сонный, усталый, но тёплый. — Я буду звонить. Если ты не против. Просто с тобой хорошо. Давно ни с кем так не говорил.

Маша сжала телефон.

— Звони, — сказала она. — Я не против.

— Обещаешь не бросать трубку? — Обещаю. — Спи. С Новым годом, Маша. — С Новым годом, Андрей.

Гудки. Маша отняла телефон от щеки. Вызов завершён. Четыре часа двенадцать минут. Она говорила с незнакомцем четыре часа. От полуночи до рассвета. И не положила трубку.

Маша закрыла глаза. Ёлка пахла пластиком. Ребёнок толкался. За окном светало. Она лежала на диване, с рукой на животе, с телефоном у щеки — и чувствовала, как внутри что-то изменилось. Как будто кто-то приоткрыл форточку в комнате, где годами не было воздуха. И воздух вошёл — холодный, свежий, чужой. Но вошёл.

Впервые за долгое время Маша не была одна.