Каменный рыбак

Утром, когда небо на востоке начало сереть, я почувствовал, как кожа на открытом участке плеча немеет. Я дёрнулся, натягивая верёвки, и один из стражей, увидев мою реакцию, что-то крикнул. Прибежали люди, накинули на меня плотную попону, укрыли от света. Я сидел под этим пологом, дыша пылью и лошадиным духом, и благодарил судьбу за то, что эти люди не желали моей смерти, хотя и боялись.

В полдень, когда солнце стояло высоко, ко мне пришли старейшины. Я слышал их шаги и голоса: говорили несколько мужчин, один особенно властный, и, кажется, женщина. Попона была откинута, и я увидел их. Высокий старик с длинной седой бородой, одетый в добротный плащ с вышивкой, стоял впереди. Рядом с ним — крепкий воин лет сорока, тот самый бородач, что командовал ночным дозором, и женщина в платке, с лицом властным и умным. Они смотрели на меня, и я смотрел на них.

— Ты говорить, — сказал старик на том же языке, но медленно, словно пробуя слова. — Ты не простой тролль. Ты кто?

Я облизал губы и заговорил. Рассказывал долго, путаясь в словах, мешая их же наречие с теми обрывками, что уже набрал от преследователей. Рассказал, что я человек, что умер в своём мире, в городе Орске, где текут реки и ездят машины. Что был инспектором — «проверяющим» — и следил за чистотой и порядком. Что очнулся в пещере, в этом теле, и бежал. Что шёл долгие ночи, мылся глиной, ловил рыбу и не убил ни одного человека. В доказательство я кивнул на свою дубину, которую, ещё связанным, положили рядом.

— Сделал сам, — сказал я. — Чтобы защищаться. Не нападать.

Женщина что-то быстро спросила у старика, и тот кивнул. Она подошла ближе, бесстрашно заглянула мне в глаза и вдруг протянула руку, коснувшись моего плеча. Пальцы у неё были тёплые, и я вздрогнул. Она отдёрнула руку и сказала:

— Чистый. Пахнет рекой. Тролли не моются, а этот...

Она не договорила, но я понял. Старик задумчиво погладил бороду и обратился ко мне:

— Мой народ — Эорлинги, дети Эорла. Мы живём на этой земле и защищаем её от врагов. Тролли всегда были слугами Тьмы. Но ты... иной. Твои слова могут быть ложью, но твой запах и твои поступки говорят за тебя. Мы не можем пустить тебя в лагерь, но мы можем испытать тебя. Ты говоришь, что ловишь рыбу? Покажи. Ты нужен ночной страже у дальних табунов. Там волки и твари хуже. Если ты защитишь наш скот и не тронешь людей, мы назовём тебя гостем.

Я узнал этот взгляд. Так смотрят командиры, которым позарез нужны люди — любые, даже странные. Восточный дозор Эомера прикрывал границу едва ли тремя сотнями всадников, а за Андуином, как я позже узнал, уже шевелилась тьма. Тролль, который говорит «друг» и ловит рыбу, был для него шансом. Пусть и безумным.

Я склонил голову. Это было больше, чем я смел надеяться. Мне развязали руки и отвели к дальнему краю лагеря, где протекал мутноватый ручей. Мне выделили место под навесом, закрывавшим от солнца, и сказали, что отныне я ночной пастух. Моей первой задачей было переловить всю рыбу в ручье, чтобы старейшины убедились, что я не вру.

Рыбу я ловил руками. Закатал штаны — вернее, остатки мешковины, что мне дали, — зашёл в воду по колено и принялся ждать. Степные рыбы были глупыми, непугаными, и через час я выбросил на берег десятка полтора серебристых тушек. Собралась толпа: воины, женщины, дети. Они смотрели, как тролль, похожий на серую скалу, стоит в ручье и аккуратно, почти нежно подхватывает рыбу ладонями. Кто-то засмеялся, кто-то захлопал в ладоши. Старик, глава рода, покачал головой и произнёс:

— Каменный Рыбак.

Так я получил имя. На их языке это звучало примерно как «Стан-Фискер», но я перевёл про себя. Стан-Фискер. Каменный Рыбак. По крайней мере, это было лучше, чем «эй, тролль» или «чудовище».

Моя новая жизнь началась с ночных дежурств. Табун, который мне доверили, пасся в лощине в получасе ходьбы от лагеря. Лошадей было голов двести: низкорослые, мохнатые, с умными глазами. Сначала они шарахались от меня, но я не делал резких движений, просто сидел на холме и смотрел. На третью ночь самый старый жеребец, седой и шрамоватый, подошёл ко мне, обнюхал и ткнулся мордой в плечо. Я погладил его по храпу, и с тех пор лошади меня приняли. Я даже научился различать их — не по именам, конечно, а по звёздочкам на лбу, по походке. Инспектор Рустам всегда был внимателен к деталям.

Волки пришли на пятую ночь. Степные волки, крупнее тех, что я видел в своём мире, но обычные звери, без того злобного огня в глазах, который позже научился распознавать. Они почуяли табун и начали кружить, заходя с подветренной стороны. Старый жеребец всхрапнул, и я встал. Дубина сама легла в ладонь.

Я не стал дожидаться, пока они нападут. Издав низкий утробный рык — тот самый, от которого когда-то в пещерах дрожали стены, — я двинулся на ближайший силуэт. Волки замерли. В их глазах я видел расчёт: стая против одного гиганта. Они не знали, что гигант — инспектор Роспотребнадзора и прекрасно умеет оценивать риски. Я не стал размахивать дубиной, а просто рявкнул так, что степь зазвенела. Волки, поджав хвосты, отступили. Вожак, огромный серый самец, ещё раз посмотрел на меня, будто прикидывал, можно ли меня свалить всей стаей... и ушёл. Я простоял неподвижно до самого рассвета. Наутро пастухи, сменившие меня, увидели следы и поняли, что табун остался цел. Это подняло мою репутацию выше, чем любая речь.

Но через несколько ночей волки вернулись. То ли другая стая, то ли прежняя, только теперь их было много, очень много. Я насчитал не меньше дюжины теней, скользящих в высокой траве. Шли молча — ни рыка, ни взвизга. И вожак, тот самый серый, вёл их прямо на табун. В воздухе стоял густой запах псины и голодной слюны.

На этот раз рык не помог. Они знали меня и знали, что я один. Первая пара бросилась не на меня — на лошадей. Я метнулся наперерез, дубина описала широкую дугу, и одного волка отбросило в сторону с перебитым хребтом. Второй успел увернуться, но я придавил его ногой, впечатав в землю. Стая на миг замерла, а потом, подгоняемая голодом и яростью, ринулась всей кучей.

Я встал спиной к небольшому валуну, прикрывая табун с фланга. Дубина мелькала в моих лапах, как палица былинного богатыря. Волки прыгали, вцеплялись в мои ноги и бока, но каменная шкура держала — их клыки не пробивали затвердевшую кожу, лишь оставляли белые царапины. Одного я схватил за шкирку и швырнул в набегавших собратьев, сбив сразу двоих. Вожак оказался умнее прочих: он не лез в драку, а кружил, высматривая слабое место. И дождался — когда я замахнулся на молодого волка, серый прыгнул мне на плечо, метя в горло. Я успел прикрыться локтем, и его челюсти сомкнулись на каменной руке, высекая крошку. Рывком я стряхнул его на землю и, не раздумывая, обрушил сверху дубину. Хруст — и вожак затих.

Стая, потеряв вожака и ещё несколько сородичей, рассыпалась. Оставшиеся волки, подвывая, отступили в степь. Я стоял, тяжело дыша, глядя на мёртвых зверей. Первая кровь в этом мире. Но на душе было... спокойно. Я защищал. Я не убивал людей.

Однако профессиональная привычка не позволила мне просто отойти и забыть. Трупы животных — это всегда источник опасности. Инспектор Рустам знал: падаль привлекает мух, мухи садятся на пищу, а потом люди мрут от дизентерии. А ещё волк — потенциальный переносчик бешенства, той самой водобоязни, которую лечить не умеют даже в лучших больницах моего мира, не говоря уж об этом.

Я присел на корточки перед вожаком. Огромный серый самец лежал на боку, оскалив пасть в последнем рывке. Я взял палку, откинул его верхнюю губу. Дёсны были тёмные, здоровые, без язв. Слюна — обычная, не пенистая, не вязкая. Глаза чистые, не мутные. Хорошо. Бешенство, если оно тут вообще водится, эту стаю миновало.

На всякий случай я осмотрел и второго волка, молодого, которого придавил ногой. Та же картина: нормальная слизистая, никаких признаков поражения нервной системы. Оно и понятно: бешеный зверь не действует так расчётливо, не заходит с подветренной стороны. Он бросается без оглядки, без тактики. Эти были голодные, но здоровые.

Потом я перевернул вожака на спину, раздвинул шерсть на животе. Так и есть: блохи. Мелкие, чёрные, они прыгали по остывающей шкуре, ища, куда перебраться. Я отряхнул пальцы и машинально потянулся за санитарной книжкой, которой у меня, разумеется, не было. Пришлось напомнить себе: ты тролль, а не санэпиднадзор. Но привычки не вытравишь.

Когда рассвело и пришли воины, я встретил их коротким отчётом:

— Стая ликвидирована. Бешенства нет. Но туши лучше сжечь — блохи, глисты, да и просто падаль разводить ни к чему.

Бородатый Командир посмотрел на меня, потом на волков, потом снова на меня.

— Ты осматривал мёртвых волков?

— А ты нет? — искренне удивился я.

Он хмыкнул, но спорить не стал. Туши сожгли в тот же день, и я с удовлетворением отметил, что эорлинги хоть и дикий народ, но к советам тролля-инспектора уже прислушиваются. Маленькая победа. Гигиеническая.

Однажды я даже провёл «инспекцию» колодца в центре лагеря — просто заглянул, оценил прозрачность, понюхал и велел не сбрасывать туда отходы. Старики посмеялись, но колодец отгородили.

Язык я учил жадно. Через месяц уже мог объясняться без запинок, впитывая их слова, как губка. Эорлинги говорили певуче, с множеством образов: ветер называли «гривой неба», а степь — «зелёным морем». Это было чуждо, но красиво. Я рассказывал им о своей земле — о бескрайних оренбургских степях, о реке Урал, о том, как проверял столовые и штрафовал за грязные кухни. Они не понимали, что такое «столовая» и «штраф», но история о говорящем тролле из далёкого города, где дома из камня и железа, стала чем-то вроде легенды.

Всё изменилось после набега. Это было под утро, когда небо только начинало сереть, и я уже собирался уходить в тень. Со стороны дальнего дозора прискакал всадник — молодой парень, весь в крови, с криком о том, что с запада идут чужаки. Не уроды из моих пещер, а другие — он назвал их дунландцами. Они резали скот и жгли крайние повозки.

Лагерь взорвался криками. Женщины хватали детей, мужчины бежали к коням. Я стоял в нерешительности: солнце вот-вот должно было взойти, и каждая секунда на свету делала мою кожу каменной. Но я видел, как горят шатры, как падают люди, и не мог остаться в стороне. Я накинул на плечи толстую попону, натянул её, как плащ с капюшоном, и, схватив дубину, побежал на западную окраину. Кожа на щеке немела, но я бежал.

Там кипел бой. Чужаки — десятка три всадников — прорвались к табуну и теперь отбивались от эорлингских воинов. Я ворвался в схватку без крика, просто обрушив дубину на ближайшего всадника. Конь шарахнулся, всадник кувырком полетел на землю. Я двигался, как таран, прикрывая собой раненого эорлинга, пока его не утащили в тыл. Солнце уже вставало, лучи жалили сквозь попону, но я держался. В какой-то момент я увидел Командира — он бился с двумя противниками сразу, и один заходил со спины. Я метнул дубину, как копьё, и она сбила врага с ног. Командир обернулся, встретился со мной взглядом и что-то крикнул — не страх, не гнев, а... благодарность.

Бой затих быстро: нападавшие, потеряв половину людей, отступили в степь. Я стоял, шатаясь, прижимая попону к обожжённому плечу. Кожа на нём закаменела и потрескалась, но кость не пострадала. Меня отвели под навес, женщины принесли мази, от которых камень начал смягчаться. Командир пришёл вечером, сел рядом и долго молчал. Потом сказал:

— Ты сражался на свету, Каменный Рыбак. Ни один тролль не делает так. Ты спас моего брата. Теперь ты не гость. Ты — друг нашего рода.

Я молча кивнул. В горле стоял ком. И, сидя под степными звёздами у костра, я вдруг понял, что золотой свет, который я видел с холмов, шёл не от костров и не от зари. Он шёл от этих людей — грубых, грязных, но живых и добрых сердцем. И пусть я оставался троллем снаружи, внутри я снова становился человеком. Даже если тот человек из Орска навсегда остался под колёсами на перекрёстке проспекта Мира и Станиславского.

Вечер у костра был тихим, без ветра. Дым поднимался прямо вверх, к чужим звёздам, а я сидел, прислонившись спиной к тележному колесу, и плёл леску из конского волоса — учился у одной из женщин. Рядом, посасывая рыбьи косточки, устроились мальчишки. Их было четверо: двое сыновей Командира и пара соседских сорванцов. Они уже перестали меня бояться и теперь донимали вопросами не хуже, чем оренбургские проверяющие из области.

— Каменный Рыбак, — начал старший, белобрысый парнишка с вечно сбитыми коленками, — ты говорил, твой город называется Оркск?

Я нахмурился, перебирая в памяти, когда это я произносил при них название. Кажется, когда рассказывал про перекрёсток Станиславского и проспекта Мира — они тогда спросили, что такое «улица» и «проспект».

— Орск, — поправил я. — Орск. Без лишнего звука.

Мальчишка переглянулся с остальными, и младший, чумазый, с выгоревшими на солнце волосами, выпалил:

— Оркск? Это город орков, да? Ты поэтому такой большой и серый?

Я замер. Секунду смотрел на их серьёзные мордочки, потом запрокинул голову и захохотал. Точнее, издал тот самый низкий, клокочущий рык, который у меня заменял смех. Дети сначала шарахнулись, потом поняли, что я не злюсь, и заулыбались.

— Орск, — повторил я, отсмеявшись, — не от слова «орк». У нас, у людей, слова звучат похоже, но смысл совсем другой. Мой город стоит на реке Орь. Давным-давно, когда ваши предки ещё, может, и до этих краёв не дошли, в моём мире на берегу этой реки заложили крепость. Крепость — это такие большие каменные стены, чтобы обороняться от врагов. И назвали её по имени реки: Орь-крепость. Орск.