ТЕНЬ В ЗАПОВЕДНОМ ЛЕСУ. Спектр клинических расстройств

Труд, в который возвращаются искренний интерес, игра и созидание, обладает великой магией. Он вымывает серый пепел из израненной души и зажигает внутренний горн заново. Человек исцеляется не тогда, когда снова начинает „тянуть все на своих плечах“, а когда разрешает себе творить ради самой радости творения, сбросив чужие ожидания со своих плеч...»

ГЛАВА 3. Бесцветная пряжа

Оставив позади кузницу Бьёрна, где теперь весело и жарко полыхал горн, Велемир и Ивар двинулись дальше по центральной улице Деревни Вересковых Пепелищ. Туман здесь был тоньше, но воздух казался неподвижным, застывшим, словно в заброшенном склепе.

Они остановились у большого, добротного дома с резными наличниками. Когда-то этот дом явно был самым гостеприимным в округе, но сейчас его двор зарос бурьяном, а над крышей вился тонкий, едва заметный, бледно-серый вихрь сумрака. Он не штормил, как над кузницей, он медленно и удушливо баюкал это место.

Из открытого окна доносился монотонный, ритмичный и бесконечно тоскливый звук: тук-тук, тук-тук. Так работает старый ткацкий станок.

Велемир толкнул калитку, и они с Иваром зашли в дом. Внутри всё было убрано до стерильного блеска, но в комнатах царил леденящий уют мёртвой выставки. У большого окна сидела немолодая женщина с аккуратно причесанными седеющими волосами — Ткачиха Марта. Её руки двигались с безупречным, автоматическим мастерством. Ловкие пальцы перебирали нити, челнок летал из стороны в сторону, но полотно, которое выходило из-под станка, было абсолютно бесцветным. Жёсткая, мёртвая серая ткань, похожая на пепел.

Марта не повернула головы на стук сапог. Её глаза были сухими и отрешенными. Вкус жизни покинул это место.

— Красивый узор, хозяйка, — тихо произнес Велемир, подходя ближе к станку. — Но почему на нём нет ни единого цвета? В твоих сундуках полно крашеной пряжи.

Марта горько, едва заметно улыбнулась, не прерывая механической работы:

— Зачем узоры, чужак? Зачем цвета? Цвета — это обман. Они яркие, они радуют глаз, а потом блекнут и исчезают, оставляя лишь пустоту. Серая нить надежнее. Она ни обещает радости, а значит, за ней не придет горе. В этой серости спокойно. Мои пальцы работают, день проходит, и ладно...

Ивар сделал шаг вперед, его голос дрогнул от жалости:

— Тётушка Марта... Но ведь раньше твои покрывала славились на все ближайшие деревни! На них цвели вереск и золотая рожь. Моя мама до сих пор хранит твой платок.

Марта на секунду замерла, её пальцы дрогнули, но она тут же упрямо сжала губы и снова запустила челнок: тук-тук, тук-тук.

— То было раньше, Ивар. Раньше у этого дома была душа. А теперь это просто пустая изба. Уходи. Не мешай мне ткать моё бесцветное время.

Велемир бережно положил ладонь прямо на натянутые нити станка, останавливая его движение. Марта вздохнула и наконец подняла на него свои пустые, выцветшие от невыплаканных слёз глаза.

— Ты прячешься за этим стуком от звенящей тишины, Марта, — мягко сказал Велемир. — Этот большой дом строился для большой жизни. Я чувствую шлейф проклятия: ты согласилась отдать Серой Невидимке все свои чувства и краски мира, лишь бы не чувствовать, как больно находиться в этой пустоте. Расскажи мне, чьи голоса ты пытаешься заглушить стуком станка?

Марта бессильно опустила руки на колени. Её защита дала трещину. Она посмотрела на пустые углы просторной комнаты, и её губы задрожали.

— Этот дом... он ведь никогда не молчал, Охотник, — прошептала она, и её голос стал похож на шелест сухих осенних листьев. — Когда-то он был наполнен смехом, топотом и настоящей жизнью. У меня росли три дочери. Три мои ласточки, три моих сердца. Каждое утро начиналось с их беготни. Мы все вместе садились прямо здесь, на ковре, чесали шерсть, пряли, секретничали и смеялись. А вечером... вечером их отец возвращался с поля. Уставший, но такой счастливый. Он садился в центр, девчонки забирались к нему на колени, и мы все вместе усаживались слушать его сказки. В камине трещали дрова, пахло пирогами, и мне казалось, что это тепло будет длиться вечно. Это было моё цветное, расшитое золотом полотно обещания.

Она сглотнула подступивший к горлу ком:

— А потом время безжалостно потекло вперед. Дочери выросли. Одна за другой они вышли замуж и уехали в дальние дома своих мужей. У них теперь своя жизнь, свои заботы, свои очаги. А два года назад не стало и моего мужа. И гнездо опустело. В один прекрасный день я осталась в этой оглушительной, страшной тишине. Я садилась за стол — а тарелка одна. Я смотрела на пустые комнаты, и мне казалось, что я схожу с ума от тоски. Моё прошлое умерло, будущее стало ненужным. И тогда ко мне пришла Серая Невидимка. Она соткала вокруг меня этот кокон. Она стёрла все краски, притупила все вкусы. Теперь мне не весело, но мне и не больно. Я просто механически перебираю нити, чтобы дожить свои дни, не вспоминая о том, как сильно я была счастлива. Потому что помнить об ушедшем счастье в пустом доме — это невыносимая пытка.

Ивар отвернулся к окну, кусая губы, чтобы не расплакаться. Велемир молча слушал, контейнируя эту огромную, легальную материнскую скорбь, которой Марта не давала выхода.

— Твои дочери выросли и улетели, Марта, и это естественный закон жизни, — тихо произнес Велемир. — Но они живы. И твоя любовь к ним жива. Колдунья внушила тебе, что если гнездо опустело, то и птица должна умереть. Ты вытеснила радость прошлого, чтобы защититься от боли настоящего. Но посмотри на свои руки — они всё ещё помнят тепло твоих детей.

Охотник бережно опустил руку в глубину своей потертой кожаной котомки. Его пальцы коснулись деревянной шкатулки, обтянутой старой кожей. Он достал её и аккуратно открыл крышку.

На ладони Охотника лежал засушенный цветок. Тот самый, диковинный, с нежно-голубыми, светящимися лепестками и золотой сердцевиной. Тот самый цветок, за которым он, будучи маленьким мальчиком, ушел когда-то в глухую лесную чащу, пока его родная деревня безвозвратно гибла в чарах Трех Сестер.

Прошли десятилетия. Велемир исходил сотни дорог, его лицо покрылось шрамами, а сердце заковалось в броню. Но этот цветок, вопреки всем законам природы и безжалостному бегу времени, оставался точно таким же ярким, сочным и красочным, словно его сорвали всего минуту назад. На его лепестках всё еще дрожала капля застывшей лесной росы, отражая янтарное пламя горна, доносившееся с улицы от кузницы Бьёрна.

Марта невольно затаила дыхание. В её серых, выцветших глазах впервые за долгое время отразился этот живой, пронзительный небесно-голубой свет. Она несмело протянула руку, но побоялась коснуться лепестков, словно её серые пальцы могли осквернить эту чистую красоту.

— Что это, Велемир?.. — тихо, с благоговением спросила она.

— Это моя память, Марта, — тихо ответил Охотник, и в его суровом голосе промелькнула тёплая, детская грусть. — Из-за этого цветка я когда-то потерял всё. Свою колыбель, своего отца-знахаря, свой дом и всех, кого любил. Я вернулся из леса в абсолютную, мертвую тишину. И мне тоже хотелось запереться в глухой избе или соткать вокруг себя серый кокон, чтобы больше никогда, слышишь — никогда не чувствовать этой невыносимой боли потери. Но старик-лесовик научил меня главному закону: то, что ушло — не стерто. Твое прошлое — это не кладбище, Марта. Это твой фундамент.

Велемир бережно переложил светящийся цветок прямо на серое, пепельное полотно её ткацкого станка.

— Посмотри на него, — продолжал Охотник. — Моего отца давно нет на этой земле. Но любовь, с которой он учил меня собирать эти травы, и радость, с которой я бежал к нему через лес — они живы. Они застыли в этих лепестках. Время не может уничтожить то, что было соткано из настоящей любви. Твои дочери выросли, твой муж ушел в лучший мир, но то цветное лето, их детский смех и вечерние сказки у камина — никто не может у тебя отнять. Они не исчезли. Они хранятся внутри тебя, яркие и красочные, как этот цветок. Защищаясь от боли, ты заперла саму радость. Но без радости прошлого твое настоящее превратилось в трясину. Перестань воевать со своим прошлым. Впусти его тепло обратно.

Марта смотрела на голубой цветок, и её защита рухнула окончательно. Пронзительная, горячая волна осознания ударила ей в грудь. Пепельный саван Серой Невидимки, укутывавший её плечи, с тихим треском лопающегося льда начал распадаться, превращаясь в невесомый серый дым, который тут же уносило сквозняком в открытое окно.

Её глаза, столько лет остававшиеся сухими и застывшими, наконец наполнились живой влагой. Марта закрыла лицо руками и зарыдала — громко, безутешно, выпуская наружу всю ту огромную, скопившуюся годы тишины материнскую боль, которой она не давала выхода. Это были горькие, но исцеляющие слёзы. Слёзы любви, которая наконец-то освободилась из серого плена.

Марта плакала долго, и с каждой пролитой слезой изголодавшаяся по жизни комната словно просыпалась от многолетнего зимнего сна. Ивар молча подал ей чистый платок, а Велемир спокойно ждал, зная, что эти слёзы вымывают из души самый тяжёлый застой.

Когда Ткачиха наконец опустила руки и глубоко, облегчённо вздохнула, её лицо преобразилось. Выцветшие глаза снова загорелись мягким, тёплым небесным светом. Она бережно взяла засушенный цветок Велемира, вернула его в шкатулку Охотника и с благодарностью посмотрела на него.

— Спасибо тебе, Ведающий, — тихо, но твёрдо сказала Марта. Её голос больше не шелестел сухой листвой, в нём появилась сочная, живая сила. — Я больше не боюсь помнить. Моё гнездо опустело, но птицы улетели, чтобы свить свои гнёзда, и я должна радоваться их полёту, а не оплакивать их крылья.

Она решительно повернулась к станку и положила ладони на натянутые нити. И в эту секунду произошло настоящее чудо интеграции.

Пепельно-серая пряжа на станке вдруг всколыхнулась, словно от дуновения тёплого майского ветра. Прямо под её пальцами серость начала стремительно отступать. Сначала робко, а затем мощным, неудержимым потоком по нитям побежали чистые, сочные краски: глубокий фиолетовый цвет цветущего вереска, ослепительно-золотой оттенок спелой ржи, нежная зелень луговой травы и лазурь летнего неба.

Марта запустила челнок, и стук станка теперь звучал как весёлая, ритмичная песня. Из-под её рук выходило не мёртвое полотно, а роскошный, дышащий жизнью ковёр. Он оживал на глазах, превращаясь в бескрайнюю лесную поляну, сотканную из множества прекрасных цветов. Казалось, по комнате даже разнёсся тонкий аромат нагретой солнцем земляники и свежего ветра. Серость отступила, вернув Марте вкус, радость и право чувствовать этот мир во всём его многоцветии.

Велемир улыбнулся, затягивая ремешок своей котомки. Над крышей дома Марты бледно-серый вихрь сумрака растаял без следа, уступив место чистому, прозрачному небу.

— Ну вот и всё, Ивар, — Охотник повернулся к выходу. — Одной Тенью в этой деревне стало меньше. Нам пора двигаться дальше. Сестра-Невидимка ещё прячется в этих переулках.

Они вышли на крыльцо, а вслед им из окон большого, теперь по-настоящему тёплого дома летел весёлый, звонкий и ритмичный стук ткацкого станка, возвращающий деревне её потерянные краски.

Из дневника Охотника

«Записи в синей тетради, сделанные на бересте поздней ночью, когда в доме Ткачихи наконец-то утих плач, а на ткацком станке затрепетали первые нити, окрашенные в цвет утренней зари.

Сегодня я долго смотрел на веретено, которое Ткачиха крутила своими тонкими, изрезанными нитью пальцами. Месяцами эта женщина пряла абсолютно бесцветную, серую пряжу, похожую на паутину из заброшенного склепа. Город вокруг нее кипел красками, но для нее мир стал монохромным, плоским и неживым. Тень, поселившаяся в ее светлице, выпила не цвета из шерсти — она выпила цвета из ее души.

Морок, который сковал это место, лекари древности называли ангедонией — тотальной утратой способности радоваться, любить и чувствовать вкус жизни. Для тех, чья жизнь потеряла вкус и краски, я оставляю эти руны на бересте.

Разум человека, пережившего глубокое потрясение или потерю, часто совершает страшный подлог. Ангедония — это не просто отсутствие радости. Это крайний, отчаянный способ психики защититься от невыносимой, разрывающей грудь тоски потери.

Когда боль от утраты становится слишком велика, разум включает тотальную заморозку чувств. Тень Бесцветной Пряжи шепчет несчастной душе: „Запрети себе чувствовать яркие краски. Откажись от тепла, ведь за каждым теплом снова придет холод. Откажись от любви, ведь любовь приносит лишь раны. Укройся в безопасном сером коконе, стань никем, стань бесчувственным камнем — и тогда боль больше не сможет до тебя дотянуться“. Человек добровольно соглашается на эту внутреннюю смерть, выбирая вечную серую зиму вместо живой, но уязвимой весны.

В этом и заключается величайшая Ошибка Отречения. Пытаясь забыть ушедшее счастье, чтобы не раниться о пустоту настоящего, человек безжалостно уничтожает собственный фундамент. Он вырывает из земли свои собственные корни, думая, что так спасается от засухи. Но наше прошлое, наши воспоминания и наша любовь к тем, кого больше нет рядом — это не повод для вечного, удушающего траура. Это наш единственный, чистый Источник Радости, который делает нас людьми. Отрекаясь от памяти о счастье, чтобы заглушить боль, человек убивает в себе способность чувствовать что-либо вообще.

Ивар пытался помочь Ткачихе, принося ей яркие шелковые ленты и пытаясь насильно забить ее пустоту внешней суетой. Но это лекарство не работает. Нельзя согреть человека, заставив его смотреть на чужой костер через окно. Нельзя заставить радоваться силой.

Лекарство Охотника кроется в Легализации Памяти. Исцеление наступает не тогда, когда прошлое пытаются вычеркнуть или закрасить новой краской. Оно наступает тогда, когда человек наконец разрешает себе Оплакать свою потерю. Слезы — это не слабость. Это текучая вода чувств, которая растапливает лед ангедонии. Когда мы позволяем себе искренне горевать, сохраняя при этом внутреннюю, священную ценность прожитого счастья, морок рассеивается.

Радость прошлого должна впасть в Печаль настоящего, как река впадает в озеро. Только тогда вода чувств остается чистой и текучей, она не превращается в болото. И в тот миг, когда Ткачиха позволила себе плакать по ушедшему счастью, не пытаясь его забыть, серое полотно ее жизни снова расцвело первыми, живыми красками...»

ГЛАВА 4. Дом заколоченных ставней

Они пробирались к самой окраине Деревни Вересковых Пепелищ, туда, где мощеная брусчатка переходила в сырую лесную тропу. Воздух здесь стал леденящим, густым и неподвижным. Серый купол сумрака висел над этим местом так низко, что Ивар невольно пригибал голову.

— Вот этот дом, — юноша указал дрожащей рукой на приземистую избу, стоявшую на отшибе, у самого края глухой еловой чащи.

Велемир остановил коня и нахмурился. Зрелище было жутким. Когда-то это был просторный дом местного Лекаря, окруженный аккуратными грядками с целебными травами. Теперь же избу заживо пожирало проклятие. Мертвый, пепельно-серый лесной мох толстым ковром лез из-под фундамента, оплетал бревна стен, забивал замочные скважины и удушающим слоем лежал на крыше. Все окна были наглухо, крест-накрест заколочены тяжелыми горбылями. Ни дыма из трубы, ни звука, ни единого признака жизни. Дом выглядел как склеп, который природа поспешно стирала из реальности.

— Здесь жил наш дедушка Ратибор, — тихо, со страхом в голосе заговорил Ивар. — Он всю деревню лечил. Мою сестру от болотной лихорадки спас, Мельникову сыну ногу собрал после обвала. Дверь у него никогда не закрывалась, круглосуточно к нему люди шли. А месяц назад... месяц назад пришла хворь. Он заколотил ставни изнутри и перестал отвечать. Мы стучали, староста еду на крыльцо носил — всё без толку. Мох сожрал еду, а потом и само крыльцо. Мы думали, он помер, но мох на стенах шевелится, Охотник... Он живой.

Велемир соскочил с седла и решительным шагом подошел к заросшему крыльцу. Из его кожаного мешка показался тяжелый, остро отточенный топор.

— Он жив, Ивар, — Велемир покрепче перехватил топорище. — Но Серая Невидимка укутала его в такой плотный саван, что он сам поверил в свою смерть. Тяжелая депрессия всегда начинается там, где человек решает заживо похоронить себя, чтобы сбежать от невыносимой душевной боли.

С громким, сухим треском топор Велемира врубился в серый мох на двери. Сухая плесень брызнула в стороны. Охотник нанес один удар за другим, ломая тяжелые доски, перекрывавшие вход. Ивар затаил дыхание. Наконец, последняя баррикада рухнула, и Велемир с силой толкнул дубовую дверь. Она поддалась с глухим, жалобным стоном.

Внутри дома царила абсолютная, непроглядная тьма и пахло затхлостью, тленом и высохшими мертвыми травами. В углу, на гнилой соломенной постели, свернувшись калачиком и лицом к стене, лежал человек. Он был настолько худ и бледен, что казался призраком. Его некогда пышная седая борода свалялась, одежда превратилась в рубище, а на плечах, как живой паразит, колыхался толстый слой серой плесени. Лекарь Ратибор полностью отказался от заботы о себе.

Велемир прошел в центр комнаты. Сапоги шуршали по мертвым листьям на полу.

— Поднимайся, Ратибор, — спокойно и весомо произнес Охотник. — Твоя деревня угасает без твоих трав, а ты лежишь здесь и кормишь своим бессилием Серую Невидимку.

Старик даже не вздрогнул. Его голос, не звучавший месяц, раздался из темноты угла, сухой и скрипучий, как треск ломающейся ветки:

— Уходи, Охотник... Нет больше Ратибора. Некого здесь звать. Этот дом пуст, и руки мои пусты. Я запер себя здесь, чтобы больше никогда не видеть этот мир. И мох — это моя милость. Он сотрет меня, и земля забудет мое имя. Так правильно.

Ивар ворвался в комнату, пачкая кафтан в серой пыли:

— Дедушка Ратибор! Как же правильно?! Ты же великий лекарь! Ты должен помогать!

Старик вдруг резко, судорожно сел на своей соломе. Его глаза, дикие, воспаленные и полные невыносимого, выжигающего душу страдания, уставились на юношу:

— Лекарь?! — вскричал он, и в его голосе прорвалась многомесячная, запертая внутри ярость, направленная на самого себя. — Какой я лекарь?! Месяц назад ко мне привели маленькую Любаву, дочку кузнеца. У неё была глазная хворь. Обычная, я с ней трижды до этого справлялся! Я заварил травы, я был уверен в своей силе... Я думал, что я всемогущ, что смерть и болезнь отступают по моему щелчку! Но я ошибся. Мой настой не помог. Хворь оказалась сильнее. Любава выжила... но её глаза ослепли. Навсегда, понимаешь, парень?! Она теперь ходит по миру в кромешной, вечной тьме из-за моей ошибки! Из-за моей гордыни!

Ратибор бессильно опустил голову на худые колени и зарыдал без слёз, сухим, удушающим кашлем:

— Когда я увидел её слепые, белые глаза... во мне что-то умерло. Мой внутренний Судья вынес мне приговор: ты не имеешь права лечить. Ты ослепил ребенка, значит, ты сам должен жить во тьме. Я пришел сюда, заколотил все окна, чтобы никогда больше не видеть солнца — ведь Любава его тоже не видит. Я отказался от еды, от тепла, от жизни. Бессилие и этот серый мох — мое честное наказание. Не трогай мои ставни, Охотник. Я должен сгнить здесь вместе со своей виной.

Велемир молча выслушал этот крик иссушенной души. Он не стал утешать старика дешевыми словами и не принялся спорить. Охотник просто подошел к массивному, покрытому серым мхом сундуку в углу избы, рванул крышку и начал уверенно перебирать старые вещи, пока его пальцы не наткнулись на тяжелые, переплетенные в грубую кожу тетради.

Это были Лекарские Дневники Ратибора. Десятки толстых книг, исписанных мелким, аккуратным почерком, где за сорок лет были зафиксированы сотни рецептов, имен и историй исцелений.

Велемир охапкой сгреб эти тетради, подошел к соломенной постели и с глухим стуком бросил их прямо перед Ратибором.

— Покажи мне свои дневники, Лекарь, — твердо потребовал Велемир, скрестив руки на груди. — Открой их и читай.

Ратибор испуганно отпрянул, закрывая лицо худыми руками, словно книги могли его обжечь:

— Нет... Зачем? Там только хроника моей гордыни! Моё мастерство — прах, раз оно подвело меня в самый важный день!

— Твоё мастерство — это не прах, Ратибор, это твоя жизнь, — Велемир сам взял верхнюю тетрадь, раскрыл её наугад и заставил старика посмотреть на пожелтевшие страницы. — Смотри сюда. Пять лет назад — зима, тиф, ты вытащил с того света двадцать детей. Семь лет назад — кузнецов Бьёрн, тяжелый перелом, ты сохранил ему ногу. Десять лет назад — про лихорадку Ивара здесь тоже написано. Сотни, Ратибор! Сотни живых людей ходят по этой земле, дышат, смеются и любят благодаря твоим рукам. И ты хочешь перечеркнуть всё это, сгнить под серым мхом из-за одного-единственного случая, где болезнь оказалась сильнее тебя?

— Но Любава... Любава слепа! — закричал старик, и из его глаз наконец хлынули горячие, живые слезы. — Я должен был её спасти!

Велемир наклонился к нему, и его голос зазвучал с суровой, непреклонной силой Ведающего:

— Ты сделал всё, что было в твоих силах, Ратибор! Ты заварил правильные травы, ты не отходил от её постели три ночи, ты отдал ей весь свой ресурс! Ты не допускал ошибки. Хворь была слишком темной и редкой. Пойми ты наконец своей гордой головой: мы не всемогущи! Мы не боги. Ни ты, ни я, ни даже самый великий знахарь в поднебесье не можем контролировать жизнь и смерть на сто процентов. Мы лишь люди, которые пытаются противопоставить чужой боли свое тепло. Ограниченность наших сил — это не вина. Это наша человеческая природа.

Ратибор замер, его худые пальцы впились в кожаный переплет дневника. Слова Велемира, как тяжелый молот кузнеца, разбили иллюзию его мнимого «всемогущества». Внутренний безжалостный Судья, который полгода терзал его душу чувством вины, вдруг выронил свой карающий меч. Лекарь впервые осознал: он не совершал преступления. Он просто столкнулся с пределом человеческих возможностей.

— Я... я не бог... — прошептал старик, и его плечи судорожно задвигались. — Я просто человек. Господи, я ведь просто человек...

С этими словами он прижал к груди свои старые лекарские дневники и разрыдался — навзрыд, громко, отпуская ту самую запредельную, удушающую вину, которая полгода морила его голодом в темноте.

И в ту же секунду в избе произошло движение. Плотный серый купол сумрака, висевший под потолком, дрогнул и начал стремительно таять. Пепельно-серый мох на стенах, питавшийся его скрытой аутоагрессией и самобичеванием, стал сохнуть, чернеть и осыпаться на пол безжизненными хлопьями. Дом лекаря словно сделал свой первый за долгие недели свободный, чистый вздох.

Ратибор плакал долго, прижимая к себе исписанные тетради, словно они были единственным щитом, способным защитить его от самого себя. Ивар бережно накинул на его худые плечи свой чистый суконный плащ, а Велемир подошел к заколоченному окну. Одним мощным ударом топора Охотник выбил тяжелые доски горбыля.

С громким треском ставни распахнулись, и в душную, темную избу хлынул ослепительный, чистый полуденный свет. Солнце безжалостно высветило остатки мертвого серого мха, который на глазах превращался в сухую пыль и уносился ветром прочь. Дом лекаря окончательно ожил.

Старик Ратибор поднялся со своей постели. Ноги его еще дрожали от слабости, но в глазах больше не было призрачного оцепенения. Он посмотрел в открытое окно, на соседний двор, отделенный от его сада лишь невысоким плетнем.

— Она ведь живет прямо там, Велемир... — тихо, с замиранием сердца произнес Лекарь. — Любава, дочка кузнеца. Каждый день, пока я не заколотил окна, я видел, как она выходит на крыльцо. Нащупывает ладошкой перила, подставляет лицо солнцу... Мне было так невыносимо больно смотреть на её темноту. Мне казалось, что если я выйду на улицу, вся деревня станет тыкать в меня пальцами и кричать: «Вот тот, кто ослепил ребенка!». Я панически боялся упреков Бьёрна. Я боялся её слез.

— Твой страх построил этот бункер, Ратибор, — Велемир подал ему его старый деревянный посох. — Но реальный мир устроен иначе. Иди и посмотри своей вине в глаза. Это единственный способ расторгнуть контракт с Серой Невидимкой.

Лекарь глубоко вздохнул, оправил рубище и сделал первый шаг за порог своего дома. Ивар и Велемир шли чуть позади. Деревня Пепелищ словно замерла, наблюдая, как их старый Лекарь, бледный и исхудавший, медленно идет по тропе к соседскому плетню.