Рыжая шпионка Хатшепсут. Том IV. Из огня да в огонь

— Она была смелой женщиной, — сказал Небамон.

— Она была твоей женой, отец. И моей матерью. Этоим всё сказано.

Потом Тия рассказала про поход на южных соседей. Как царь Агум собирал войско для защиты границ Кардуниаша и как она вызвалась идти с ними. Как удивился Ра'уф — её слепой учитель, который всегда говорил, что война не для женщин — когда она впервые в бою применила захват, выученный в вавилонском арсенале. Как она дралась рядом с мужчинами, и, как они потом смотрели на неё с уважением, смешанным со страхом.

— Ты воевала? — Небамон открыл глаза, и в них был страх. Не за себя — за неё. За свою единственную дочь, которая могла погибнуть на чужой земле, под чужим небом, и он бы никогда не узнал об этом.

— Да, отец, — ответила Тия спокойно. — Но я жива. И я научилась многому такому, что не умела раньше.

— Зачем тебе воевать? — спросил он, и голос его дрогнул. — Ты — девушка. Ты должна была выйти замуж, родить детей, радоваться жизни.

— Я защищаю тех, кого люблю, — ответила Тия, глядя ему прямо в глаза. — Иногда слова не помогают. Вот для этого нужны крайние меры. Я предпочла бы не знать и не уметь многого. Но мир не выбирает, каким оружием его защищать.

Небамон долго молчал. Потом кивнул.

— Ты права, — сказал он тихо. — Я уже слишком стар, чтобы спорить с тобой.

Она не стала рассказывать про Агума. Про ночи, когда они сидели у костра, и её сердце билось чаще, чем во время боя. Про мимолётное чувство, которое прошло так же быстро, как началось. Не потому, что он был плох — он был добр и умен, и она уважала его. А потому что её путь лежал не рядом с царем Вавилона. Её путь лежал домой — в Египет, к отцу, к царице, к храму, который она помогала строить.

— И она умерла, — сказала Тия, и голос её дрогнул впервые за весь рассказ. — Шамхат. Болезнь слишком быстро сожгла её, как солнце сжигает утреннюю росу.

Она замолчала, собираясь с мыслями.

— Я сидела с ней до конца, — продолжила она тихо. — Держала за руку. Она знала, что умирает. И успела сказать главное.

— Что? — прошептал Небамон, и его лицо побелело, как льняная ткань.

— Что она не знает, кто она. Её нашли у храма Милитты. Совсем малышкой. Ни родителей, ни рода, ни дома. — Тия помолчала, собираясь с духом. — И она просила меня разгадать эту тайну. Кто мы с ней. Откуда. Почему боги сделали нас чужими среди своих.

Небамон опустил голову. Его плечи тряслись — беззвучно, тяжело, как будто он нес на них весь мир, и этот мир в итоге раздавил его.

— Я не смог, — сказал он, и голос его был глухим, как из могилы. — Я ждал её всю жизнь. Посылал письма, нанимал купцов, платил жрецам. И теперь уже поздно.

— Не поздно, отец. — Тия взяла его лицо в свои руки и заставила смотреть на неё. — Я найду. Если искать ответ, то он непременно найдётся.

— Не так это просто. Но будем надеяться на это. А сейчас? — Спросил отец, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Что ждёт тебя здесь?

— Во-первых, здесь мой дом. Во-вторых, я не могла бросить тебя. И, в-третьих, я нужна повелительнице Хатшепсут, — ответила Тия. — У неё проблемы с наследником.

— Тутмосом?

— Да. Я обещала помочь царице.

— Опасная это работа. — Небамон покачал головой. — Мальчишки во власти опасны вдвойне.

— Это всего лишь работа, отец. — Тия встала, разминая затёкшие колени. — Я умею делать именно такую опасную работу. Меня этому учили лучшие учителя.

— Я учил тебя резать по дереву, — возразил он.

— Ты учил меня не бояться трудностей. Не сдаваться. Идти до конца. Это пригодилось больше, чем все резцы в мире.

Небамон смотрел на неё снизу вверх — старый, уставший, испуганный. Но в его глазах уже не было той пустоты, которую Тия увидела при входе. В них появилась жизнь.

— Ты останешься сегодня? — спросил он тихо.

— Останусь, — ответила Тия. — Я никуда не ухожу, отец. По крайней мере, пока не закончу дело.

Она помогла ему подняться. Он был лёгким, как пух, — годы взяли своё, мышцы высохли, силы ушли. Тия обняла его, чувствуя, как бьётся его сердце — слабо, но ровно. Повела к лежанке, уложила на мягкие шкуры, укрыла тонким покрывалом. Потом села рядом — на пол, спиной к стене, как в детстве, когда она боялась темноты и приходила к нему, и он рассказывал ей сказки до тех пор, пока она не засыпала.

— Тия, — сказал Небамон перед сном. — Ты очень похожа на неё. На мою Шамхат. Те же волосы, те же глаза, та же улыбка.

— А глаза — твои, — добавила она, улыбаясь.

— Это так, — прошептал он. — Мои глаза, дочка.

— Спи, отец.

— Ты споёшь мне? Как она пела тебе?

Тия помолчала. Потом тихо, почти без голоса, запела ту самую колыбельную, которую Шамхат пела ей в детстве, которую она запомнила не словами, а душой. И которую снова ей пела мать уже в Вавилоне. Небамон слушал, и его дыхание становилось всё ровнее и глубже. Он успокоился и уснул. Слишком долго ему пришлось страдать в одиночестве.

А Тия сидела в темноте и слушала, как дышит город. Шаги ночной стражи. Лай собак. Шум проплывающих мимо лодок с товаром.

Она подумала о Тутмосе. О мальчике, который стал угрозой. О советниках, с которыми надо что-то делать. О жрецах, которые могут помочь. И о матери, которая ждёт ответов там, где не существует времени.

Утром всё начнётся. А пока — можно просто сидеть и слушать тишину.

Тишину, в которой всё ещё звучала песня Шамхат.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. Между небом и рекой

Два года назад. Вавилон.

Первые недели в Вавилоне были странными. Тия просыпалась по ночам от того, что не слышала Нила. Вместо его ровного, убаюкивающего шума за окнами плескался Евфрат — быстрый, говорливый, чужой. Она не могла привыкнуть к запахам — пряным, острым, дурманящим, к еде, от которой першило в горле, к богам, которых она не знала и не хотела знать.

Шамхат не торопила её. Она всячески опекала дочь, старалась повсюду быть рядом — будь то прогулка по городу или трапеза в храме. Она просто была — тихая, терпеливая, всё видящая, всё понимающая мама.

По ночам, когда город затихал и только шакалы перекликались где-то за стенами, Шамхат садилась на край постели Тии и пела. Она пела на древнем языке, которого Тия не понимала, но который чувствовала каждой клеточкой своего тела. Песня была долгая, протяжная, Шамхат пела её с переливами, с переменой интонации и переходами на гортанное звучание. То была песня о любви и смерти, о богах, которые спускаются на землю, чтобы полюбить смертных женщин, и о героях, которые сражаются с чудовищами, зная, что победить невозможно, но сражаются всё равно.

— Что это за песня? — спросила Тия однажды.

— Колыбельная, — ответила Шамхат. — Её пела мне, когда я была маленькой незнакомая женщина-служанка. Она приходила в этот храм специально, чтобы быть со мной. Её наняли для этого. Её звали Хафей. Я не знаю, кто она была. Она ушла, когда мне исполнилось семь лет. Сказала, что должна вернуться к себе домой.

— И ты никогда не искала её?

— Искала. Но не нашла. В Вавилоне легко потеряться. Особенно если ты пришёл из ниоткуда.

Тия хотела что-то спросить ещё, но Шамхат снова запела свою грустную песню с незнакомыми и завораживающими словами. Мелодия неслась, как вода, унося вопросы и сомнения.

***

После визита к царю Кардуниаша Агуму и разговора с ним Тия все время проводила с матерью. Обе женщины будто торопились наверстать каждое упущенное мгновение из всех долгих лет разлуки. Им было, что рассказать о себе и о произошедших с ними событиях. И ни до кого из всех людей в мире им не было никакого дела. Даже с Ра’уфом Тия встречалась урывками и очень коротко. Старик с пониманием относился к такому поведению подопечной. И, когда Тия представила его и остальных участников похода Шамхат, скромно поклонился и удалился в предоставленное им всем жилище в домике у воды. Давид и вовсе через неделю запросился в обратный путь. В силу привычки к кочевому образу жизни, он не мог долго оставаться на одном месте, ему требовалось постоянное движение. Он с благодарностью и всем почтением попрощался с Тией, Ра’уфом и остальными путешественниками и навсегда покинул Вавилон. Уже уходя, он с улыбкой пообещал Тие, что через годы или столетия обязательно поможет еще разок пройти через пустыню.

Во время главного праздника Акиту в честь весеннего равноденствия, когда весь Вавилон, от бедняков до вельмож, выходил на улицы и славил бога Мардука, который даровал людям жизнь и надежду, Тия снова встретилась с царем Агумом. Во дворце, где собрались несколько сотен гостей, Тия забрела в сад, чтобы отдохнуть от шума и духоты. Но не тут-то было. Она увидела обряд, во время которого Великого правителя Вавилона прямо в храме, в присутствии большого скопления народа унижали кто как мог. Его лишили царских регалий, заставили каяться во всех земных грехах и совершенно отвратительные люди надавали ему пощёчин. Тия не смогла просто так смотреть на подобное унижение, взбежала по ступеням на роскошный пьедестал с подношениями и разбросала нечестивцев, поднявших руки на царя. Кругом послышался смех и крики одобрения. Агум плакал, из глаз его текли настоящие слезы. Но в то же время лицо его светилось от счастья. Позже Тия узнала, что в Вавилоне считалось, что во время праздника Акиту боги, увидев слезы царя, посылают благословение народу на целый год и даруют удачу.

Утерев слезы и вдоволь насмеявшись над спасением от злодеев, Агум протянул Тие руку и представил ее всем собравшимся в храме. Затем проводил ее к скамье у фонтана, предложив присесть. Он был в простой длинной рубахе, изрядно перепачканной соком фруктов, брошенным в него и брызгами вина, которым в него плескали во время экзекуции и, если бы не золотой браслет на запястье, можно было принять его за нерадивого слугу или писца.

— Ты, наверное, первый человек, который спас царя во время главного праздника в Кардуниаше. Тем более, женщина. Здесь обычно так не поступают, — сказал он, улыбаясь. — Удивительно, что тебя не предупредили.

— Я прошу прощения, ваше величество, — поклонилась Тия, смутившись и раскрасневшись еще больше.

— Не переживай, ты недавно в Вавилоне, так что тебе простительно не знать о наших старинных обычаях. — Он поднял голову и посмотрел на неё. В его тёмных глазах до сих пор пробегали искры веселья и радости. — Тем более ты же спасала самого царя!

— В общем-то, да.

— Тия, — повторил он, как будто пробуя имя на вкус. — Имя, данное не в традициях Кардуниаша. Египетское. А что египтянка делает в моём саду в день весеннего равноденствия?

— Слушает, как шумит вода, — ответила Тия. — И удивляется, что царя бьют по щекам и обливают вином.

Агум усмехнулся.

— Меня не так просто узнать в таком разукрашенном виде. Как тебе это удалось?

— Браслет, — пояснила Тия. — На нём вырезана царская печать. Я запомнила его, когда была у вас на приеме. Или у вас в Кардуниаше такие браслеты раздают всем, кто заглянет во дворец?

— Только тем, кто замечает такие мелочи, — сказал Агум. — Подожди-ка, я прикажу принести вина.

Они просидели в саду до самого утра. Говорили о Египте и Вавилоне, о войне и мире, о богах и людях. Агум был умным и просвещённым собеседником — он слушал больше, чем говорил, и задавал вопросы, на которые Тия не знала ответов.

— Тебе нравится здесь жить? Лучше, чем в Египте? — спросил он под утро, когда небо на востоке начало светлеть.

— Город очень хорош! Есть, чему поучиться. Ваши зодчие — великие мастера. Но самое важное для меня то, что здесь моя мать, — ответила Тия.

— Шамхат. Главная жрица. Я ее знаю. У тебя великая мать.

— Спасибо, государь.

***

После той ночи они стали встречаться часто. Агум приглашал Тию во дворец, показывал ей библиотеку, где хранились таблички с древними письменами, в сопровождении охраны водил на рынки, где можно было купить всё, от шёлка до слоновой кости, и в порт, где корабли из дальних стран разгружали товары, о которых в Египте даже не слышали.

Тия знала, что Агум смотрит на неё не только как на интересную собеседницу. Она видела это по его взгляду, по тому, как он задерживался на её лице чуть дольше, чем требовалось, и как его голос становился мягче, когда он произносил её имя.

И она сама — она не могла этого отрицать — начала думать о нём чаще, чем следовало. Ей нравилось, как он смеётся, запрокидывая голову, как хмурится, когда писец приносит плохие вести, как молчит, глядя на закат, и как иногда, когда они остаются одни, он берёт её за руку и не отпускает, пока кто-нибудь не войдёт.

Однажды вечером, когда они сидели на крыше дворца и смотрели на звёзды, он сказал:

— Оставайся в Вавилоне. Стань моей женой.

Тия замерла.

— Вы пошутили? — спросила она.

— Никогда не был более серьёзным, — ответил он. — Я царь. Мне нужна царица. Умная, сильная, красивая. Такая, как ты.

— Но я дочь ремесленника, я вам не ровня. Вы меня не знаете.

— Я знаю тебя достаточно, чтобы понять: лучше мне не найти.

Она долго молчала, глядя на звёзды. Ей было легко с ним, тепло, спокойно. Но где-то в глубине души, там, где она прятала свои настоящие желания, звучал другой голос. Голос, который говорил: не здесь. Не с ним. Не сейчас.

— Я не могу, — сказала она. — Спасибо за подданство. Благодарю за предложение. Но моё место не в Вавилоне.

— Твоё место там, где ты сама решишь его найти, — возразил Агум. — А не там, где тебя ждут.

— Я нужна царице. Она моя семья. Без меня ей будет трудно.

— А я? Я не семья?

Тия повернулась к нему, взяла его лицо в свои руки.

— Вы — невероятное волшебство, которое случилось со мной, — сказала она. — Но чудеса не длятся вечно. Я не смогу остаться. Вы это должны знать.

Он смотрел на неё долго, потом кивнул.

— С самой первой встречи знал, — сказал он. — Ты не похожа на тех, кто остаётся. Ты похожа на тех, кто уходит, оставляя после себя свет.

Они больше никогда не говорили об этом. Но Тия знала, что Агум не забыл. И она не забыла.

***

Жрецы Мардука приходили к ней несколько раз. Всегда втроем — старые, седые, с глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-либо.

— Твоя мать великая жрица, ей нет равных на этой земле, — сказал старший. — У тебя есть дар и возможность ее превзойти. Мы бы хотели, чтобы ты осталась в храме и стала ее наследницей.

— Я не жрица, — отвечала Тия. — И никогда к этому не стремилась.

— Ты ею станешь. Мы научим тебя. Мать научит тебя. Ты будешь самой великой жрицей богини Милитты.

— Поймите, святые люди, я чужая здесь, у меня есть своя жизнь. Она принадлежит моей царице Хатшепсут. Как только она меня призовет обратно, мне придется вернуться. И никто и ничто меня не удержит здесь.

— Ты не можешь отказаться, — сказал другой жрец. — Это не выбор. Это судьба.

Тия посмотрела на них долгим взглядом. Потом встала и вышла. Она не стала спорить — бесполезно. Она просто делала то, что считала нужным. Ходила на рынки, гуляла по городу, помогала матери, наслаждалась ее обществом, слушала её песни, учила язык, который становился всё роднее с каждым днём.

А когда жрецы приходили снова, она говорила: «Нет».

И они уходили, но непременно опять возвращались.

***

Когда Агум объявил о походе на южных соседей, Тия не колебалась. Она отправилась во дворец и напросилась на прием к царю.

— Ваше величество, разрешите мне идти с вами.

— Тия, это война, а не прогулка за добычей. Зачем тебе это? — Спросил он.

— Чтобы научиться тому, чему не учат в храмах.

Агум смотрел на неё долго. Потом усмехнулся.

— Ты упряма, как… я не знаю с чем сравнить.

— Как моя мать, — ответила Тия. — Она тоже никого не слушала.

Поход длился три месяца. Тия дралась рядом с мужчинами, и они сначала посмеивались над ней, а потом перестали смеяться. Её учили вавилонские военные наставники — суровые, молчаливые люди, которые могли свернуть шею одной рукой и при этом читать стихи на пяти языках. Ра'уф помогал ей освоить новые приёмы — захваты, броски, подножки, «мельницу», когда противник летит через бедро и не успевает понять, что произошло.

В бою она применяла их на полную. Она не была сильнее мужчин — она была быстрее, умнее, хитрее. Она не била в лоб — она заходила сбоку, сзади, снизу, отвлекала, выматывала, выводила из равновесия. И когда противник падал, она не добивала — она просто шла дальше, к следующему.

Агум смотрел на неё с гордостью. И с грустью. Ведь знал, что теряет.

***

Шамхат заболела, когда Тия была в очередном походе. Гонец принес известие от жриц. Оно было очень коротким: «Твоя мать умирает. Возвращайся».

Тия скакала на колеснице три дня без отдыха. Когда она вошла в храм, Шамхат лежала на кровати, бледная, как мел, и её рыжие волосы, всегда такие яркие, потускнели, как трава в засуху.

— Тия, дочка. Ты все бросила и пришла ко мне. — Сказала она, улыбаясь. — Я знала, что ты придёшь.

— Мама, прости, что оставила тебя, — ответила Тия, падая на колени рядом с кроватью. — Что случилось?

— Заболела, — ответила Шамхат. — Говорят, что-то серьезное. Лекари не знают, как её лечить. Да и не хотят. Говорят, это кара богов.

— Какие ж это боги карают за любовь? — прошептала Тия.

— Все, доченька, — ответила Шамхат. — Абсолютно все. — Мне такие боги не нужны. Они только и делают, что отнимают тебя у меня.

Она умирала месяц. Тия не отходила от неё ни на шаг. Кормила, поила, читала вслух, пела песни, которые они когда-то пели вместе. Шамхат слушала и улыбалась.

В последнюю ночь, когда луна светила в окно и цикады пели громче обычного, Шамхат открыла глаза и сказала:

— Я не знаю, кто я, Тия. Меня нашли у храма, когда я была младенцем. Я никогда не знала отца и мать. Нет у меня ни корней, ни рода. Ни дома, ни имени, кроме того, которое дали мне жрецы.

— Это не важно, мама, — ответила Тия. — Ты — моя мать. Этого достаточно.

— Нет, — Шамхат покачала головой. — Ты должна узнать. Должна понять, кто мы и откуда. Иначе проклятие передастся дальше. Не получилось у меня создать семью и прожить в ней счастливую жизнь. Всего пять лет отпустила мне судьба для счастья. Небамона и тебя подарила, но вот отнимает снова.

— Мама, о каком проклятии ты говоришь? Не думай об этом.

— Проклятие быть чужими среди своих. Я носила его всю жизнь. Ты тоже носишь. Твои дети тоже будут носить, если ты не найдёшь себя.

Тия хотела возразить, но Шамхат подняла руку.

— Я, вот, не смогла. Обещай мне. — Сказала она. — Обещай, что не оставишь это. Обещай, что узнаешь.

— Обещаю, — сказала Тия.

Шамхат улыбнулась, закрыла глаза и больше не открыла их.

***

Тия хоронила мать на закате, когда солнце начинало золотить стены Вавилона. Все жрицы Милитты пели погребальные песни, и их голоса, высокие, трогательные, скорбные, разносились над храмом, как ветер над пустыней.

Она не плакала. Она стояла, смотрела на огонь, который пожирал тело матери, и повторяла про себя: «Я узнаю. Я найду. Я обещала».

Агум, с победой вернувшийся из похода, пришёл проститься. Он обнял её, и они стояли молча, глядя, как дым поднимается к небу.

— Ты возвращаешься в Египет, — сказал он. Это был не вопрос.

— Да, ваше величество, — ответила Тия. — Мне надо вернуться, Я чувствую, что меня ждут.

— Я тоже буду ждать, — сказал он. — Если когда-нибудь захочешь вернуться.

Тия не ответила. Она знала, что не вернётся. Агум был мудрым царем и хорошим человеком, и она не хотела причинять ему боль.

Она собрала своих людей: Ра'уфа, несколько воинов, которые решили сопровождать её и жреца Мехтека, который с радостью засобирался домой.

Агум выделил внушительный отряд сопровождения для охраны. Прощания, как такового, не было. Пришли знакомые люди, пришли воины, с которыми посчастливилось сражаться, пришли чиновники и купцы, с какими-то важными бумагами, пришли большинство жриц Милитты. Отдельно попрощались жрецы бога Мардука, которым так и не удалось оставить Тию в храме. Если бы не воля Агума, то они и спрашивать бы не стали, оставили бы заперев в храме на веки вечные.

Вавилон очень быстро скрылся в жёлтой дали, уступив место песчаным барханами. Стены, башни, сады — всё исчезло, как и не было, оставив в душе лишь скорбь и грусть. Тия знала одно: она вернётся. В свой родной город — в Фивы. Туда, где она родилась, где ее ждут. Где её любят. Где она нужна.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. Славная девочка Нефрура

Утро после разговора с отцом выдалось ясным и тихим, каким бывает только в Фивах в пору, когда Нил уже разлился, но вода ещё не начала спадать, и воздух над её поверхностью дрожит от влаги и солнца. Тия проснулась на своей любимой циновке, потянулась и размяла затёкшие плечи. Она долго смотрела на отца, который спал с лёгкой улыбкой на губах, и подумала, что, может быть, Шамхат пришла к нему этой ночью и сказала что-то важное, что-то тёплое, что согрело его доброе сердце.

Девушка не стала его будить, а просто тихо выскользнула из дома. Она прошла по пустынным утренним улицам квартала ремесленников, где только-только начинали просыпаться первые торговцы, и направилась к дворцу. Стража у ворот узнала её и расступилась, не задавая вопросов. Тию никто не смел останавливать.

Вместо того чтобы пройти в свои покои, она свернула в сад. Там, у большого пруда с белыми лотосами она увидела ту, кого не видела два долгих года.

Нефрура, несмотря на ранний час, сидела на деревянной скамье у самой воды, поджав под себя ноги, и бросала в воду зернышки. Она очень выросла за два года — из пухлой, вечно хохочущей девчонки превратилась в тонкую, интересную девушку с большими, слишком серьёзными глазами и длинными чёрными волосами, которые она теперь не заплетала в косы, а распускала по плечам, как делала её мать в молодости.

— Нефрура, — сказала Тия тихо, боясь спугнуть её.

Девушка обернулась. И в ту же секунду уронила все свои зерна в воду, вскочила и, не обращая внимания на переполох под водой, бросилась к Тие с такой скоростью, будто за ней гнались все демоны пустыни.

— Тия! — закричала она, повисая у неё на шее. — Ты вернулась! Ты правда вернулась! А я думала, ты никогда не вернёшься. А мама говорила, что вернёшься. А я не верила, потому что ты была так далеко, и никто не знал, когда ты придёшь. Я каждое утро смотрела на реку и ждала твой корабль, и вот ты здесь, ты здесь, ты здесь!

Она тараторила, как сорока, и Тия, обнимая её, чувствовала, как колотится её маленькое сердце, как дрожат её тонкие плечи, как пахнет её волосы — не духами, как у взрослых женщин, а чем-то простым и детским, хлебом и мёдом, и ещё чуть-чуть — страхом, который она прятала ото всех, но не могла спрятать от той, кто знала её с пелёнок.

— Я здесь, — сказала Тия, поглаживая её по голове. — Я вернулась, маленькая. И никуда больше не уеду, пока ты сама меня не прогонишь.

— Я никогда тебя не прогоню! — воскликнула Нефрура, отстраняясь, чтобы посмотреть на неё заплаканными глазами. — Ты же моя старшая сестра. А сестёр не прогоняют. Даже если они уходят на край света и не пишут писем целых два года.

— Я писала, — мягко возразила Тия. — Просто письма шли долго. Ты их получала?

— Получала, — кивнула Нефрура и шмыгнула носом. — Мама читала их мне вслух. Про Вавилон, про храм, про ту странную богиню с львиной головой. А про маму твою она не читала. Сказала, что это не для детских ушей. Но я всё равно узнала. Я подслушала, как она говорила с Сенмутом.

— Ты оказывается непослушная девочка, — улыбнулась Тия.

— Самая плохая во всём Египте, — гордо согласилась Нефрура. — Но ты меня всё равно любишь.