Тихий договор. Книга 3

Анна Воскресенская

Тихий договор. Книга 3

Первый день

Февральское московское утро встретило их гулом, от которого Вера успела отвыкнуть за год никольской жизни. В деревне звуки были единичны и понятны: крики петухов, скрип колодезного ворота, далекий стук топора. Здесь же, на булыжной мостовой, все звуки сливались в один сплошной гул: резкий звонок трамвая, цоканье копыт, крики разносчиков, грохот тяжелых ломовых телег и редкие автомобильные гудки.

Воздух здесь тоже казался другим. Не чистым и морозным, а тяжелым от тысяч труб, извергавших в небо серый угольный дым. К запаху дыма примешивался дух конского навоза, вмерзшего в грязно-коричневый снег, и кислый химический чад Прохоровской мануфактуры. Но сквозь эту завесу пробивались и другие запахи: аромат дрожжевого хлеба из булочной, масляный дух печатной олифы из раскрытых ворот печатни и шлейф духов от прошедшей мимо дамы в соболином манто.

Они шли по Воздвиженке. У чугунной ограды мальчишка-газетчик, прыгая с ноги на ногу, чтобы согреться, выкрикивал нараспев:

– Новые разоблачения шпиона Азефа! Дума против правительства! Замужние дамы, внимание – новое средство для сохранения красоты! «Русское слово», «Московские ведомости»!

Его пронзительный голос звенел над мостовой. Мальчишка не смотрел на прохожих. Ему было все равно, кто потянется за копейкой: чиновник в форменной шинели, барыня в мехах, мастеровой с папиросой в зубах или эти двое – высокий мужчина в темном пальто с потертым кожаным саквояжем и молодая женщина с бледным лицом, шедшая за ним.

Москва, которую они покидали еще юными, повернулась к ним своей еще более суровой, равнодушной стороной. Она не помнила ту Веру, что бежала по этим улицам со связкой книг в руке, торопясь в библиотеку. Позабыла ту, что стояла у окна своей комнатки в Большом Афанасьевском переулке, глядя на цветущие липы. Стерла из памяти очертания той, что уезжала с Рязанского вокзала, сжимая в руке билет в один конец.

Этому городу не было дела ни до их прошлой жизни, ни до их нынешнего состояния. Он жил своей сложной деловой жизнью. Пока они шли по улице, никто не смотрел на них и не спрашивал, кто они и откуда. Но стоило попытаться встроиться в общий порядок – снять комнату, получить место или явиться в канцелярию университета – город мгновенно выставил бы счет. Законы Москвы сводились к простому: деньги и документы.

Улица гудела. Мостовая была пестрой от утоптанного грязного снега, в проталинах проступал серый булыжник. По улице неслись извозчичьи сани, скрежеща полозьями по подтаявшей мостовой. Вдоль тротуаров тянулась вереница вывесок: писчебумажная лавка со скрещенными жестяными перьями над входом, булочная с золоченым кренделем, аптека с двуглавым орлом на стеклянной витрине. Из распахнутой двери трактира пахнуло разваренным мясом и кислыми щами.

При переходе на Моховую ветер сразу ударил в лицо – тут, на просторе, он был злее и резче. Илья взял Веру под локоть, уберегая от несущихся колес большой телеги.

– Сначала в канцелярию, – сказал он. – Потом займемся жильем.

Она кивнула.

Они дошли до Манежа. Прямо напротив него, за высокой решетчатой оградой на белокаменном цоколе, высилось здание Казаковского корпуса университета – охристо-желтого цвета, с белоснежными ампирными колоннами. У входа толпились студенты. Они спорили о чем-то, размахивая руками, и от их дыхания вырывался пар. Несколько юношей в расстегнутых шинелях курили у колесоотбойной тумбы. Откуда-то из толпы раздался взрыв хохота, словно кто-то рассказывал свежий анекдот. Эти звуки были такими вызывающе молодыми, словно не было недавних обысков, арестов и закрытия аудиторий. Студенты шумели назло притаившемуся на углу Моховой городовому, который с подозрением вглядывался в эту излишне оживленную толпу. От этого контраста у Веры на мгновение сжалось сердце.

Они свернули в ворота университетского двора. Здесь, в затишье сквера, ветер утих. Илья остановился у деревянной скамьи, смахнул с нее снег перчаткой. Мягко развернул Веру к себе и заглянул в глаза.

– Посиди здесь, в сквере, – сказал он. – Я быстро.

Вера послушно кивнула. Он ушел, и тяжелые дубовые двери входа захлопнулись за ним с глухим стуком.

Она опустилась на холодные доски, плотнее поджимая ноги под подол длинного пальто. К горлу подкатила тошнота, которая здесь, на морозе, сделалась совсем невыносимой.

Она сунула руку в карман и нашарила полотняный мешочек. Пальцы отыскали сморщенную дольку сушеного яблока. Вера торопливо сунула ее в рот, прижала языком к небу, дожидаясь спасительного кислого сока.

Наконец дурнота отпустила. Она сидела, глядя в одну точку у своих ног, и городской гул теперь доносился до нее словно сквозь толстый слой ваты. Окружающий мир потерял четкость: мелькали смазанные пятна шинелей и пальто, откуда-то сверху доносились голоса. Вера не слушала и не смотрела. Она сидела неподвижно, прислушиваясь к еще крошечному, но уже подспудному факту внутри себя.

В Канцелярии правления пахло пылью, сургучом и бумагами. За высоким дубовым барьером, отделявшим посетителей от столов с бумажными завалами, сидел пожилой регистратор в пенсне. Перед ним лежал громоздкий раскрытый журнал.

– По какому делу? – спросил он, не поднимая головы и продолжая скрипеть стальным пером.

Илья молча выложил на зеленое сукно прошение на имя ректора и сложенный вдвое лист – удостоверение от Сызранской земской управы.

Чиновник взял бумаги, развернул. Машинально пробежал глазами по строчкам, выхватывая отдельные формулировки: «временно исполняющий обязанности... заведующий сибиреязвенным бараком...» Проверил дату и подпись на прошении. Снял пенсне, медленно протер стекла очков кусочком замши и снова водрузил их на переносицу. Взял перо, макнул в чернильницу.

– Завтра документы уйдут к господину инспектору, – объявил он, внося запись в журнал. – Приходите к десяти утра.

Илья кивнул. Забрал свой саквояж и вышел в коридор.

Короткий кивок Вере – и они снова двинулись в путь.

Они долго кружили по переулкам Арбата, высматривая в окнах белые листки, приклеенные клейстером. На них значились цифры месячной платы за сдачу комнаты в наем. Тринадцать рублей. Пятнадцать.

В Сивцевом вражке, заметив у арки фанерную вывеску о сдаче комнаты, они свернули во двор серого доходного дома и поднялись на второй этаж.

Сначала звякнул цепочный засов, потом в проеме показался настороженный взгляд. Пожилая хозяйка осмотрела их с ног до головы. Ее водянистые блеклые глаза остановились сначала на Вере, перешли на Илью и снова вернулись к Вере.

– Паспорта ваши позвольте, – сказала она вместо приветствия. – Замужняя? Чтобы в домовую книгу записать как положено.

– Мы собираемся венчаться, – ответил Илья ровно.

– Ишь ты, – поджала губы хозяйка, рассматривая Веру в упор. – Вот обвенчаетесь, тогда и приходите. А без законного свидетельства я вас вместе в одну комнату не пущу. Квартальный надзиратель на прошлой неделе за такое хозяина с другой лестницы оштрафовал, а мне убытки без надобности.

Дверь захлопнулась, лязгнул засов.

Они вышли, остановились у чугунного фонаря. Снег снова начал падать. Илья сунул руки в карманы пальто. В правом лежала подаренная Верой записная книжка и огрызок карандаша, в левом – кошелек со всеми заработанными в Никольском деньгами, немного серебряной мелочи и багажная квитанция с Рязанского вокзала.

– Что ж, – тихо сказал он. – Пойдем к священнику. Без этого нас город вместе не примет.

Они дошли до переулка за Смоленской площадью, где сидели в своих полуподвалах ювелиры, чеканившие серебро при синеватом пламени спиртовой горелки.

Мастер – сухонький старичок с узловатыми руками – достал из ящика два простых серебряных ободка. Металл был тусклым, матовым, будто выцветшим от времени, с едва заметной штриховкой по краю.

– Два рубля, – сказал ювелир. – Не золото, зато честное. Не обманет.

Илья отсчитал деньги: потертые гривенники, пятиалтынные и двугривенные. Мастер ссыпал их в ящик, даже не пересчитывая.

Вера примерила свое кольцо лишь на миг. Серебряный ободок скользнул по тонкому пальцу чуть свободнее, чем нужно. Она сняла его и вернула Илье. Пока не время – говорил этот жест.

Они пересекли Садовое кольцо и углубились в переулки Хамовников.

Церковь Николая Чудотворца была знакома Вере с детства. Сюда ее приносили крестить – отец, с гладко выбритым лицом и русыми, аккуратно подстриженными усами, крепко держал ее на руках, а мать в кружевной накидке устало и счастливо улыбалась. Потом, уже после смерти отца, они заходили сюда редко. Лидия Григорьевна торопливо уводила ее дальше, крестясь на ходу, будто боялась, что намоленные стены напомнят о безвозвратном.

И вот теперь она снова стояла на паперти. Морозный воздух пах ладаном, подтаявшим воском, и где-то там, в приходских метрических книгах, была запись о ее собственном рождении.

За тяжелой дубовой дверью их встретил густой воздух, состоящий из смеси олифы, гари от лампадного масла и сырости. Сквозь глубокие амбразуры окон на потемневшие настенные росписи и каменные плиты пола падал скупой февральский свет. Впереди, сквозь арочные проемы низкой трапезной, в глубине храма тускло мерцала золоченая резьба главного иконостаса.

У входа, за высоким деревянным прилавком свечного ящика, сидел сам священник, заменявший отлучившегося причетника. Это был низенький человек с подстриженной клином бородкой, в темной будничной рясе. Он выслушал их, не поднимая глаз от тяжелой книги записей.

– Желаете, значит, обвенчаться? – спросил он наконец.

– Да, – ответил Илья.

Священник сдвинул очки на лоб, медленно, с усилием потер пальцами покрасневшую переносицу и начал привычный, заученный наизусть опрос.

– Какого звания? Из какого сословия?

– Из мещан, – спокойно сказал Илья.

– Дочь титулярного советника, – произнесла Вера.

Священник просто кивнул. Он вернул очки на место, протянул руку.

– Паспорта ваши. И предбрачные свидетельства от приходов.

Илья замялся.

– Мы... из разных мест, – сказал он. – Верины выписи здесь, в вашем приходе. А моя бумага в Егорьевске осталась.

Священник нахмурился. Он отложил книгу в сторону и поправил ворот подрясника.

– Месяц ждать придется, пока запрос уйдет и бумага из Егорьевска дойдет.

– А нельзя ли скорее? – глухо спросил Илья. – Мы приезжие. С жильем у нас крайние затруднения.

Священник помолчал, постукивая пальцем по столу. Его взгляд на мгновение задержался на бледном, осунувшемся лице Веры, подмечая и ее неподвижность, и то, как ее пальцы застыли чуть ниже ребер, натягивая сукно пальто. Потом скользнул по Илье – по его спокойному, сдержанному лицу. Он опустил глаза в книгу и вздохнул.

– Ладно. Венчание назначим через неделю. Свидетельство ваше, – он кивнул Илье, – донесете потом. Сейчас дадите подписку, что крещеные и под церковным судом не состоите. За временную справку для полиции – полтинник, по квитанции. А выпись... принесете, когда сможете. Месяц вас сроку. Не принесете вовремя – запись в книге неполной останется, консистория взыщет. Но обвенчать – обвенчаю. Для жилья и прочих дел сойдет.

Они вышли на паперть. Небо совсем потемнело, колючий февральский снег падал крупными хлопьями.

Вернулись к Григорию Савельеву. Тот открыл дверь в наспех, не на те пуговицы застегнутой бумазейной рубахе, держа в руке бритву. По его подбородку стекала мыльная пена. На плече у него висело полотенце, а за спиной мелькнула фигура Елены Степановны. Ее руки выглядели красными, распаренными.

– Ну что? – спросил Григорий, утирая подбородок.

– Через неделю венчаемся, – ответил Илья. – В понедельник.

– Ну, слава Богу! – Григорий улыбнулся и отступил вглубь коридора, приглашая их войти. – Заходите скорее. Елена, распорядись, пожалуйста, насчет чая.

Елена Степановна, на ходу оправляя засученные рукава, засуетилась, забирая у Веры заиндевевшее пальто.

– Садитесь к столу, Вера Петровна, вы совсем бледная... Согрейтесь немного.

Они пили некрепкий горячий чай, Григорий расспрашивал Илью о университетских делах, а Елена Степановна только кивала, придвигая к Вере блюдце с моченой брусникой. Кислые ягоды перебили тошноту, и Вера благодарно улыбнулась ей.

Савельевы предлагали им постелить на полу в кухне, но Илья и Вера только переглянулись. Слишком дорого сейчас было уединение, слишком важно – уберечь ее от неизбежной бытовой суеты чужого дома перед венчанием.

– Спасибо вам, – тихо, но твердо сказала Вера. – Вы нам очень помогли. Но мы снимем номера на эту неделю.

Савельевы спорить не стали. На прощание мужчины пожали друг другу руки, а Елена Степановна помогла Вере надеть пальто.

Гостиница на Каланчевской площади встретила их запахом махорки, мышей и старого дерева. Коридор был узким, с вытертой до ниток грязной ковровой дорожкой.

Два соседних номера оказались почти одинаковыми: железная кровать с провисшим пружинным матрасом, застеленная серым одеялом, старый рассохшийся стул и узкий стол у окна. На тумбе стоял темный жестяной умывальник, над ним висело маленькое мутное зеркало в треснувшей раме. Керосиновую лампу-коптилку коридорный выдал им под залог в пятьдесят копеек.

– До понедельника придется перетерпеть так, – сказал Илья, оставляя коптилку на ее столе. Он помедлил, шагнул ближе и привлек ее к себе – тяжело, неловко, словно пытался закрыть собой от этого прокуренного казенного угла. Отпустил, коснулся ее щеки холодной ладонью и ушел к себе.

Вера закрыла дверь на щеколду. Постояла немного, прижавшись лбом к холодному косяку. Навалилась свинцовая усталость. Она опустилась на кровать поверх колючего одеяла, скинув на пол только ботинки. Сил не осталось даже на то, чтобы умыться.

За перегородкой слышались его шаги, стук выдвигаемого стула, скрип кроватных пружин. Вера лежала, прислушиваясь к этим звукам.

Утром ему нужно будет идти в Канцелярию на Моховой – за ответом инспектора о восстановлении на четвертый курс. Затем предстояло начинать долгий, изматывающий поиск постоянного жилья.

Она не знала точно, сколько денег Илья привез из заволжских степей и сколько осталось от ее скромного учительского жалованья в старом ридикюле. Но теперь Илья становился студентом, заработков впереди не предвиделось, а Москва расточительности не прощала.

За хорошую комнату в тихом переулке в Хамовниках или Пречистенской части требовали платы за два-три месяца вперед, залог за мебель. А за этими тратами уже маячили другие: расходы на практикумы в клиниках, покупка дорогих медицинских атласов, плата акушерке и бесконечные припасы для младенца. Нужно было экономить каждый рубль.

Дурнота схлынула, оставив ровную усталость. Вера закрыла глаза и положила ладонь на еще плоский теплый живот. За стеной все стихло. Их первый московский день закончился. Он не принес облегчения. Просто еще один трудный день.

Свечи

Утро начиналось с неприятного скрежета. Где-то внизу, на мостовой, трамвай проезжал стрелку, и его железный визг проникал сквозь закрытую форточку, будил Веру раньше первых фабричных гудков.

Она открывала глаза и первое, что она видела – был серый квадрат окна, заросший по углам плотной изморозью. Из жаровой отдушины под потолком струился сухой воздух. Ее сразу же начинало мутить, едва она поднимала голову от подушки. Вера научилась пережидать приступ: она лежала неподвижно, смотря в потолок и считая до ста, до двухсот, пока спазм не отпускал. Только потом осторожно спускала ноги на холодный пол.

Илья уходил рано. Университетские жернова закрутили его с первого же дня. Едва восстановившись, он сразу ехал на Девичье поле на трамвае, где профессора вели долгие въедливые разборы больных в новых амфитеатрах клиник. Ему, привыкшему схватывать суть болезни быстро, такая дотошность казалась излишней. Но без правильных разборов заветный диплом было не получить.

Обедать вместе они не могли. Илья не мог тратить время и деньги на обратную дорогу до Каланчевки – на трамвае с пересадками выходило больше часа в один конец. Отрезанный от нее учебой, он обедал в университетской столовой или покупал что-то у разносчиков.

Вера до вечера оставалась одна. В особенно тяжелые дни сил не было даже на то, чтобы одеться. Тогда она лежала на кровати, глядя в потолок и прислушиваясь к своему дыханию и далекому паровозному свисту. В номере было прохладно, пахло пылью, сухой известью и чужим местом. Ни думать, ни читать не хотелось. Ее всегда такой требовательный и жадный до работы ум молчал, и она принимала это молчание почти с облегчением.

Когда сидеть среди отошедших от сырости дешевых обоев становилось совсем невмоготу, Вера выходила на воздух. Если день выдавался солнечным и не слишком морозным, она шла в сторону Ново-Алексеевского монастыря. Дорога занимала минут двадцать ленивого хода. Она опускалась на скамью, плотнее запахиваясь в пальто и укутывая шею серым шерстяным шарфом, который связала еще осенью в Никольском.

Здесь было тихо. Бешеный гул Каланчевской площади долетал далеким рокотом. Мимо по расчищенным дорожкам скользили монахини в черных рясах, из дверей храма тянуло ладаном и воском. Вера сидела неподвижно, глядя на голые ветви старых лип и на сизых голубей, нахохлившихся на каменном уступе монастырской стены. Она знала, ради чего терпит эту фоновую тошноту, постоянную слабость и волнение перед тем, что ждет их через неделю. Это знание давало ей силу просто сидеть прямо и дышать.

В другие дни, когда мороз крепчал, она доходила до бесплатной читальни имени Тургенева у Мясницких ворот. За тяжелыми дубовыми дверями ее встречало тепло от скрытого в стенах духового отопления, запах половой мастики, старой бумаги и клея. Она брала у дежурного иллюстрированные журналы и опускалась на стул у самого окна за длинным лакированным столом из дуба. Читать всерьез сил не было – она просто сидела полчаса-час в тепле, разглядывая нарисованные дамские силуэты, схемы выкроек и списки кухонных советов.

Готовить в номере не разрешалось: коридорный следил, чтобы постояльцы не разжигали запретные примусы. Поэтому в зависимости от того, как сильно с утра мутило, Вера выбирала дорогу: в тяжелые дни добиралась только до ближайших лавок, где за полцены покупала вчерашний, слегка зачерствевший хлеб – от запаха свежей выпечки ее мутило, полфунта сыра и кружку молока. В легкие дни шла к Каланчевским торговым рядам за вокзалом.

Здесь город обрушивался на нее оглушительным ором. Торговки истошно зазывали покупателей, лоточники совали под нос товар, мужики толкались локтями, увязая сапогами в грязном месиве из навоза и осколков льда.

Крики и запахи душили ее, к горлу то и дело подкатывала тошнота, которую она глушила яблочными дольками из мешочка в кармане. Пробираясь между кричащими рядами и стараясь не смотреть на прилавки с пирогами, требухой и жареной рыбой, она покупала моченые яблоки, немного моркови и пригоршню квашеной капусты. Спрятав припасы в узелок, Вера торопилась обратно к гостинице. Она плотнее запахивала полы пальто и инстинктивно скрещивала руки на животе, словно пыталась укрыть себя от этой кричащей, толкающейся человеческой массы.

Илья возвращался лишь к вечеру, продрогший и усталый. После клиник он часами обходил Садовую и Арбатские переулки. Он заглядывал в обледеневшие окна первых этажей в поисках белых листков, вылавливал у ворот старших дворников, расспрашивал их, совал гривенники за наводку. Город не уступал. Чистая комната в хорошем месте, с нормальными соседями и аптекой поблизости за разумные деньги не давалась в руки.

Он входил в ее номер, стягивал перчатки и молча опускался на стул. Илья не жаловался, но по его лицу она видела: опять ничего. Он садился рядом, брал ее руку в свою и просто держал, рассеянно гладил ее запястье большим пальцем, иногда разминал суставы, как делал это в Никольском.

На его тихий вопрос: «Как ты?» она привычно отвечала:

– Нормально.

И это «нормально» звучало почти правдиво, пока он был рядом.

Они ужинали тем, что оставалось от обеда. Илья не скрывал адресов: рассказывал, что в хамовнических переулках за просторную, чистую комнату внаем просят неподъемные двадцать рублей, а там, где сдают за четырнадцать – соседи шумные, и на кухне вечно толчея и копоть, ей сейчас в ее положении туда нельзя.

Потом разговор переходил на Девичье поле. Он рассказывал о новом профессоре Рейне, который делал сложную костную резекцию в амфитеатре клиники. Студенты плотно забивали собой нижние скамьи, ловя каждое его движение. Вера слушала, иногда задавала тихие вопросы. Коридорный, получивший от Ильи двугривенный еще на второй день, предпочитал ничего не замечать.

В один из дней у самого крыльца Тургеневской читальни кто-то негромко окликнул Веру по имени. Она обернулась и увидела высокую молодую женщину в простом городском пальто и темной шляпке, надвинутой по самые брови. Лицо показалось знакомым, и когда та приблизилась, Вера узнала ее.

– Лиза? – вырвалось у нее. Голос прозвучал суше, чем хотелось бы.

– Я и думать забыла, что ты в Москве, – Лиза шагнула ближе, всматриваясь в нее с тем особым прищуром, каким разглядывают человека после долгой разлуки. – Сколько же мы не виделись? Ты где пропадала?

– В Сызранском уезде, – ответила Вера. Горло вдруг пересохло, слова выходили жесткими, отдельными. – Учительницей… В земском училище. Год.

Она хотела добавить что-то еще, но к горлу подкатила тошнота. Земля под ногами качнулась. Вера замолчала, ловя морозный воздух мелкими, частыми глотками. На висках выступила испарина.

Лиза, державшая под мышкой потертую кожаную папку, переступила с ноги на ногу.

– Ну, рассказывай. Как ты? Что думаешь делать в Москве?

Вера поглубже убрала пальцы в перчатках в рукава пальто, выпрямила спину и ответила, глядя куда-то мимо лица Лизы:

– Я… выхожу замуж. В понедельник.

Та удивленно приподняла брови.

– Вот так новость. За кого же, если не секрет?

– Старый… знакомый, – Вере приходилось говорить быстро, пока тошнота окончательно не перехватила дыхание. – Из Первой мужской гимназии… Ты не знаешь. Мы общались тогда… потом я уехала. Сейчас… встретились снова. Да…

Лиза не стала расспрашивать дальше. Она вдруг улыбнулась – мягко, заговорщицки, словно просто хотела замять эту затянувшуюся паузу.

– Знаешь, есть такое поверье: во время венчания примечают, чья свеча выше останется. У кого ободок меньше прогорит, тот в доме и станет главным, над всем верх возьмет. Мне мама рассказывала – у нее-то огарок длиннее вышел, так она потом всю жизнь отцом и заправляла. Настоящая глава семьи.

– Вот как? – Вера слегка улыбнулась.

– Так что ты свою свечу ровно держи, – Лиза чуть склонила голову, и в ее глазах мелькнуло что-то теплое. – Не клони.

Они постояли еще немного. Лиза говорила о погоде, о своей нынешней службе корректором в конторе частной типографии на Мясницкой.

– Что ж, удачи тебе в понедельник, – сказала Лиза, крепко пожимая ей руку на прощание.

– Спасибо, – Вера кивнула и толкнула тяжелую дубовую дверь читальни.

Она опустилась на свободный стул у окна, но слова гимназической подруги все еще звучали в ушах. «Чья свеча выше останется...» Ей не хотелось брать верх. Ей хотелось только, чтобы этот бесконечный, изматывающий токсикоз поскорее закончился, а в понедельник, у аналоя, ей бы просто удалось устоять на ногах и не упасть от слабости. А свечи – пусть горят столько, сколько им отмерено.

Она раскрыла первый попавшийся затрепанный номер «Нивы» и стала листать лощеные страницы. Все на них звучало как из другой, почти сказочной вселенной:

«…Для салата а-ля принцесс надобно взять три свежих ананаса, вырезать мякоть, смешать с ланспиком осетровым, добавить паюсной икры, каперсов и рубленых трюфелей, после чего уложить все обратно в ананасовые корки и залить майонезом из самых свежих яиц и прованского масла…»

Вера сглотнула. Во рту стало маслянисто, будто она только что сама проглотила ложку этого жирного соуса. Она отвела взгляд от страницы и на мгновение прикрыла глаза, пережидая спазм. Но любопытство оказалось сильнее, и она дочитала до конца, до последней строки, где полагалось «подавать в холодном виде на серебряном блюде».Потом осторожно выдохнула и перевернула страницу.

Дальше было не лучше. «Скоромный завтрак для молодой хозяйки, не требующий от плиты более четверти часа»: расписные куриные галантины, перепела, фаршированные фисташками и гусиной печенкой, заливное из стерляди под соусом из густых сливок, и картофель, жаренный в гусином жиру до румяной корочки.

От одного словосочетания «гусиный жир» у Веры сжалось под ложечкой. Она торопливо перевернула страницу, отвернулась к окну и некоторое время дышала ртом, стараясь не думать о масляной пленке, которая, казалось, покрыла ее губы. От каждого печатного слова поднимался густой пар.