Пропащая грамота. Новеллы, стилизации, пародии

— Хочешь, чтоб мы написали по-арабски? — предложил Мансур.

— Нет, тогда она сразу догадается, что в дело замешаны другие люди. Ави, будь другом, напиши поделикатнее по-английски, она поймет.

— Мудак ты, — крякнул Валид.

— Ты что, из России? — спросил меня Мансур. — Я тоже одного русского знаю. Зовут Бо́рис. Встретишь, передай привет.

— Ладно.

Ави отложил толстую книгу, которую читал все эти дни. Я впервые увидел название. Это был англо-ивритский словарь.

— Давай бумагу, — сказал он.

Ночью я снова корежился от холода на крыше Дома Романо. Сквозь облака бодались минареты, мигала скособоченная луна. На вилле все так же пылал свет, но музыки не было. По крыше, шурша прохудившимися подошвами, очумело слонялся Йоси, видно, он совсем не чувствовал стужи. Правда, и ветер улегся.

Утром, когда Ангел смерти отовсюду собрал нас и привел в казарму, Йоси буркнул:

— Ну вот, чуяло мое сердце. Обиделась. Прочла и с тех пор не разговаривает. Ни слова. Хоть бы взглянула в мою сторону… Знаешь что, Михаэль, будь другом, иди-ка ты завтра туда без меня. Хоть в дневную смену, да все же хоть разок отдохнешь на вилле. Ты уж извини, мне неудобно, что раньше не получалось.

Следующий день я провел на вилле. В будке на стене была распята десятисантиметровая бабочка. Ангел смерти читал газету и гасил окурки в консервной банке. Радио рассуждало о политике, и по метеосводке было ясно, что при таком правительстве хорошей погоды нам не дождаться. Хозяин принес кофе и обвел нас добрым лучистым взглядом. Да-да, я старый, больной человек. У меня семья, доходы. И если я вас зарежу, не на кого будет оставить хозяйство, а в тюрьме я помру.

Потом на крышу поднялась Мариам. У нее были зеленые глаза, длинные, рыжей воды, волосы. Но кожа была плохая — хевронская кожа, толстая и нечистая, как здешняя мостовая. Спускаясь по лестнице, она напевала, ритмично встряхивая тяжелым крупом. На третий раз она спросила меня по-английски, как меня зовут, и уже перед самым нашим уходом, когда у нас кончилось курево, принесла нам из лавки пачку сигарет и арабские спички с тремя коронами.

— Смотри-ка, — сказал мне Ави, когда мы паковали вещи, и казарма на глазах скукоживалась. — В «Маариве» какой-то профессор пишет, будто хевронские арабы в антропологическом отношении близки к евреям периода Иудейской войны. Это ж надо, какая пакость!

Он пустился было в размышления, но тут появился Леня Зиммер. Он влетел, оттолкнув в дверях Валида, взмахнул забинтованной рукой, а другой, неповрежденной, достал бутылку и рявкнул:

— Мишка, давай выпьем! Последний день!

— Что у тебя с рукой?

— Непруха, — пригорюнился Зиммер. — Понимаешь, оперативники тут зажопили целую кодлу этих, которые камни бросают и все такое. Привели их в комендатуру, мы их там сперва во дворе пасли в оцеплении. А один, здоровущий бугай, вдруг вырвался и прямо на меня — я же с виду маленький, типа слабое звено.

— Ну?

— Ну я ему встречным и врезал. Только по челюсти побоялся — еще сломаю, думаю, засудят на хер, компенсацию придется платить. Дал ему в лобешник, а он с копыт. Вот кулак и опух. Ну и хрен с ним. — И добавил на иврите, обращаясь к Йоси и Валиду: — Не беда, рука-то правая. А я все равно левша. Как тот араб в кафе у Праотца Авраама.

— С чего это ты взял, что он левша? — удивился Валид.

— Да он кофе всегда левой рукой подает.

И тут Валид засмеялся. Он смеялся хрипло, с гавканьем и хрюканьем, смеялся гортанно, словно что-то рассказывал по-арабски, а отсмеявшись, сказал:

— Никакой он не левша. Мне он подает кофе всегда правой рукой. А вам всегда левой. Потому что левую руку арабы презирают, они ею подтираются.

— Ну и город, — огорчился Йоси.

— А во-вторых, — послышалось за дверью, — я ему так прямо и сказал: служи я в Рамалле, я бы уж давно стал прапором (тут дверь отворилась, и вошел Мансур с Ангелом смерти), а не сидел бы еще в сержантах в этом сраном Хевроне.

— Ну и город, — сказал Зиммер. Здоровой рукой он достал пачку сигарет, я поднес ему спичку.

— Слышь, Мансур, — я протянул ему скомканный листок из спичечного коробка, — не переведешь ли?

— Погоди, — сказал он, — знакомый почерк. — Ага. «Дорогой Михаэль, я полюбила тебя с первого взгляда. Но никто не должен об этом знать. Иначе меня зарежет мой старший брат…»

1988

За стеной

Каспар Штерн, двадцатилетний поэт и студент теологии, поселился весною на краю городка, в домике фрау Кунц, вдовы вахмистра, женщины важной и строгой, зато отличной хозяйки. Сердце у него было слабое, он быстро уставал, и, прослушав его, университетский врач присоветовал ему спокойную, размеренную жизнь на лоне природы. У вдовы было тепло и уютно, и к завтраку она подавала кофе со сливками. Свою скромную мебель фрау Кунц украшала вышивкой; под окнами у нее росли крокусы и резеда, а снаружи — тутовые деревья. От соседнего дома двор отделяла высокая каменная ограда, откуда по ночам доносился собачий лай. Кто жил там, студент не знал. Возле дома по камням змеился ручей, а вдали, к западу от города, тянулся лес, где, по слухам, водились олени и даже волки. На закате все сильнее пахло яблоневым цветом — видно, из соседнего сада, где за стеной бушевал соловей, и когда Каспар глядел на густеющее небо, ему совсем не хотелось заниматься греческим.

В мае начались грозы — в вышине над деревьями расхаживал кто-то праведный и гневливый. А потом, сидя в беседке возле стены, студент слышал доносящиеся из сада легкие шаги и порой какие-то женские речи, до того тихие, что слов он не мог разобрать. Голос, однако, был юный. От лени и праздности Каспара одолевало любопытство. Отправляясь на предписанную ему прогулку, он всегда проходил мимо невысокой железной двери, врезанной в известняк, и однажды — это было уже в сыром и душном июне — он увидел, как оттуда появилась патлатая старуха с кошелкой. Была она в застиранном клетчатом переднике, с седыми прядями над бесцветными глазами — кажется, без зрачков — и в сопровождении пуделя-брюнета, аккуратно, даже франтовато подстриженного, словно в укор хозяйке. Странное дело: когда она приоткрыла дверь, Каспару почудилось, будто там, за нею, ничего не было — то есть ни зелени, ни самого сада: вообще ничего. Старуха заперла дверь и хмуро покосилась на Каспара. Он поклонился — та молча кивнула. Потом студент не раз встречал ее, когда соседка возвращалась из города — с кошелкой, наполненной овощами, но уже без собаки. Он предлагал ей донести ношу, но старуха неизменно отказывалась — любезно и сухо — хотя видно было, что ей тяжело. В разговоры она не вступала. Дважды Каспару довелось приметить и высокого худого старика, подходившего откуда-то сбоку к железной двери с мотыгой и лейкой.

Тщетно пытался он выведать что-нибудь у своей хозяйки. Фрау Кунц не хотела, да, возможно, и не могла отвечать на его путаные вопросы. Да, там кто-то живет, но кто именно, ей неизвестно: не в ее правилах интересоваться чужой жизнью, с нее достаточно собственной, да и та утратила всякий смысл после кончины господина вахмистра. Теперь таких людей больше нет — откуда им взяться, да и кому они теперь нужны? К оставшимся она относилась со сдержанной антипатией; по-настоящему раздражали ее лишь бесстыдно растущие цены на кофе. По вечерам, при свечах, она искусно вышивала собственный рай — лебедей, арфы и мельницы. Иногда Штерн, от нечего делать, сопровождал ее в походах на рынок (вдова экономила на прислуге). Ее житейская любознательность исчерпывалась проницательными взорами, которые она обращала на картофель, брюкву и самих торговок — ибо свои гастрономические наблюдения вдова увязывала с физиогномическими; и, глядя на нее, Каспар убеждался, что тайная гармония сочетает людей с овощами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

1.Tогдашнее обозначение левоцентристстого блока (социал-демократы).