Рукопись, написанная плотью. Черновик ада

— Сегодня приходила мать, — снова женский голос. — Сидела у кровати, разговаривала.

— Это хорошо, — ответил мужской. — Ему полезно слышать.

— Думаете, слышит?

— Не знаю. Но хуже не будет.

Мать. Это слово отозвалось где-то глубоко, в той части сознания, которая ещё не остыла. Мать — значит, я в больнице. Мать — значит, что-то случилось. Что-то, о чём я должен помнить, но не помню. В голове было пусто, как в доме, из которого вынесли мебель. Только эхо шагов и белый потолок.

Я попытался вспомнить. В памяти всплывали обрывки: утро, дождь, светофор, белый бок фургона, который вылетел из-за поворота слишком быстро, чтобы я успел что-то понять. Всё это было где-то далеко, как кадры из фильма, который я смотрел в детстве и забыл. Между мной и воспоминаниями стояла стеклянная стена. Я видел их, но не мог дотронуться.

Писк приборов стал чаще. Или мне показалось? Нет, это не я. Это машина, которая следила за моим сердцем. Сердце билось, как билось бы сердце человека, который спит и видит тревожный сон. Где-то в этом сне был я. Только вот где именно — непонятно. То ли внутри тела, то ли снаружи, то ли между.

Дверь открылась. Шаги. Лёгкие, быстрые. Стук каблуков по полу. Потом наступила тишина. Я почувствовал, как кто-то сел рядом. Не увидел, а почувствовал: тепло, запах духов, осторожное прикосновение к моей руке.

— Тимур, — сказала мама. — Тимур, сынок.

Голос у неё был тихим, но не спокойным. Она сдерживалась, я слышал это по тому, как дрожали гласные. Она говорила не мне, а тому, что осталось от меня на кровати. И всё же я слышал. Я был где-то внутри, как человек, запертый в подвале собственного тела, и слушал её через толщу стен.

— Врачи говорят, ты можешь меня слышать, — продолжала она. — Говорят, надо разговаривать. Что это помогает. Я не знаю, правда ли это, но буду говорить. Ты только не бойся. Всё будет хорошо. Ты обязательно проснёшься.

Она замолчала. Я слышал, как она всхлипнула, но сдержалась. Потом зашуршала пакетом, что-то достала. Я не видел, что именно, но почему-то знал: это книга. Или журнал. Или что-то ещё, что она принесла, чтобы читать мне вслух. Она всегда так делала в детстве, когда я болел. Садилась у кровати и читала, пока я не засыпал. И теперь она снова собиралась читать, как будто мне снова восемь лет и у меня грипп.

— Я принесла тебе тетрадь, — сказала она. — Купила в магазине у больницы. Чистую, чтобы ты начал писать, когда очнёшься. Медсестра сказала, что положит её на тумбочку.

Тетрадь. Чистая тетрадь. В голове зашевелилось что-то смутное. Я вспомнил свою старую тетрадь с набросками, которая осталась дома. Но эта была другой новой. И в ней ещё ничего не было написано.

— Ты только вернись, — прошептала мама. — Пожалуйста.

Я хотел ответить. Честно хотел. Собрал все силы, представил, как открываю рот, как из горла выходит звук, хотя бы хриплый, хотя бы тихий. Но ничего не вышло. Тело не слушалось. Оно лежало, подключённое к проводам, и жило своей механической жизнью, в которой для меня не было места.

И тогда я впервые испугался.

Я ощутил леденящий страх, который расползается по венам, как яд. Я понял, что заперт. Что могу лежать так неделями, месяцами, годами. Слышать всё, чувствовать всё, но не мочь ничего. Что я стал узником собственного тела.

Писк приборов ускорился снова. Теперь уже точно не показалось. Мама замолчала, я услышал, как она встала, как у неё вырвалось короткое «Господи». Потом — топот шагов, голоса, хлопок двери. Меня окружили. Кто-то светил в глаза, кто-то щупал пульс, кто-то говорил быстро и отрывисто.

— Тахикардия.

— Введите седативное.

— Доктор, давление растёт.

— Готовь капельницу.

Мир вокруг меня заметался. Белый потолок поплыл, как будто кровать вместе со мной покачнулась. Голоса стали громче, потом резко стихли. Я почувствовал, как в вену вливается что-то холодное, и по телу разлилось спокойствие. Тёплое, вязкое, ненастоящее. Как будто меня накрыли одеялом, под которым нечем дышать.

И тогда я начал проваливаться.

Я падал, кувыркаясь в плотном и вязком мареве, которое не было ни светом, ни тьмой. Вокруг не было стен, но я чувствовал, что они есть, что они смыкаются вокруг, как воды океана, в которые бросаешь камень. Время здесь не имело значения. Я переставал быть собой, и это было страшно, потому что я не знал, что останется, когда падение закончится.

Падение было не физическим. Я не чувствовал ветра, не чувствовал, как внутренности поднимаются к горлу, как это бывает на крутых горках. Вместо этого было ощущение, будто меня выдёргивают из собственного тела, как нитку из старой ткани. Сначала медленно, с сопротивлением, потом всё быстрее, и вот я уже кувыркался в сером мареве, не имея ни рук, ни ног, ни направления.

В этом падении было что-то древнее. Оно напоминало рождение, только наоборот: если при рождении тебя выталкивают в свет, то здесь — в тёмную глубину, из которой, возможно, нет возврата. Я не знал, где заканчивается сознание и начинается эта пустота. Всё смешалось в единый поток, в котором не было ни мыслей, ни образов, ни времени.

Но потом, посреди этого небытия, я начал что-то слышать. Сначала это было похоже на шум моря в раковине, которую подносишь к уху в детстве. Низкий, непрерывный гул, который то нарастал, то затихал. Потом в этом гуле прорезались отдельные звуки: чьё-то дыхание, тяжёлое, как после долгого бега, стук сердца, отдающийся где-то в глубине, шорох, похожий на трение старых верёвок.

И запахи. Они пришли не сразу, а постепенно, как будто я опускался сквозь слои, каждый из которых имел свой аромат. Сначала пахло больницей: спирт, хлорка, дешёвое мыло. Потом этот запах сменился другим — уличным: мокрый асфальт, выхлопные газы, осенняя прелость. А потом и он исчез, уступив место чему-то тяжёлому, животному, сладковатому. Так пахнет сырое мясо, если оставить его в тёплой комнате на сутки. Этот запах не отталкивал, а именно что пробирал внутрь, оседал на языке, заставлял дышать через раз.