Серия: Салон Ады. Шёпот кожи. Книга 1 : Я навсегда твоя победа. И ты заранее прощён

«Ты сошла с ума, Ада. Ты абсолютно, непоправимо ненормальная», — пронеслось где-то на периферии сознания.

Его рука медленно скользнула по моему бедру — вверх, под подол платья, — и горячие пальцы уверенно нашли край белья. Там, у самой границы дозволенного, он на секунду остановился. Матвей посмотрел мне прямо в глаза — сверху вниз, из-за своей двадцатисантиметровой разницы в росте. И от этого его доминирующего, накрывающего взгляда я физически почувствовала себя совсем маленькой, хрупкой и абсолютно незащищённой, что отозвалось во мне ещё более острой, безумной волной возбуждения.

— Матвей, что ты делаешь? Нет, нельзя... — я попыталась протестовать, скорее для очистки совести, цепляясь за остатки привычных приличий.

Но его грубоватое, брошенное сквозь зубы «Закрой рот» отозвалось во всем теле дрожью. В эту минуту моя вера, строгое южное воспитание, веками требующее от женщины покорности, и долго сдерживаемая внутри страсть вспыхнули единым, разрушительным пожаром. Я сдалась ему без остатка, прекратив любую борьбу. Каждое его движение безжалостно стирало выстроенные годами границы между болью и удовольствием, между социальным «нельзя» и первобытным «я хочу». В те секунды я не думала ни о правилах, ни о статусе, ни о последствиях — я просто отчаянно пыталась удержаться на самом краю бездны, которую сама же и разрушила.

И всё вокруг стало стремительным, смазанным, быстрым.

Его рука скользнула под ткань платья дальше, резче, без той обманчивой, выверенной мягкости, которая баюкала меня в самом начале. Его пальцы двигались уверенно, безошибочно, с той пугающей точностью, с какой опытный архитектор на ощупь знает, где в здании находится несущая стена. Он мгновенно нашёл то, что искал. Я судорожно задушила рвущийся стон, до крови закусив собственную губу, потому что где-то на самой дальней периферии затухающего сознания всё ещё отчаянно горел тревожный огонёк разума: ты же психолог, у тебя студия, входная дверь не заперта, Марина только что ушла, Лена в любой момент может вернуться с перерыва, кто-нибудь с улицы может войти...

Но этот огонёк погас. Сразу. Словно слабая свеча от резкого степного сквозняка.

Матвей легко подхватил меня одной рукой за бедро, приподняв над полом так просто, будто я вообще ничего не весила, и намертво прижал к винной ткани стены. Я инстинктивно обхватила его ногами, чувствуя, как его пальцы впиваются в мои бёдра — крепко, до будущих тёмных синяков. И в следующее мгновение он вошёл в меня.

Быстро. Резко. Без единой лишней паузы.

Я вскрикнула — не от боли, а от оглушительной полноты. От невероятного ощущения, которое, казалось, навсегда забыла: когда тебя заполняют целиком, без малейшего зазора, без воздуха, не оставляя внутри ни единого пространства для сомнений или страха. Он двигался жёстко, ровно, с той потрясающей точностью, которая была присуща ему во всём. Даже здесь, даже сейчас, с горящим взглядом и тяжёлым, прерывистым дыханием, Матвей полностью контролировал наш ритм.

А я — нет. Я в ту минуту не контролировала ровным счётом ничего. Мои руки отчаянно цеплялись за его широкие плечи, пальцы до треска рвали плотную ткань его рубашки, и я слышала — словно откуда-то со стороны, издалека — собственный голос. Короткие, рваные звуки, нечленораздельные стоны, не слова, а лишь жалкие обломки слов. Сам Матвей молчал. Слышалось только его тяжёлое, быстрое дыхание, и его карие, почти чёрные, немигающие глаза смотрели на меня в упор так, будто он намертво, на всю жизнь запоминал каждую черту моего лица, каждое мимолётное движение и каждый вырвавшийся звук.

«Он не теряет контроль, — обожгла меня внезапная мысль в ту долю секунды, когда сознание на мгновение прояснилось перед финальной вспышкой. — Этот мужчина не теряет контроль никогда. Даже сейчас. Особенно сейчас. Он не растворяется в страсти, он наблюдает. Он собирает данные. Он каталогизирует меня до конца».

Когда всё закончилось, мир вокруг нас неторопливо вернулся в свои привычные архитектурные границы. Матвей бережно опустил меня на деревянный пол, помог поправить платье. В его движениях не было трусливой суеты или неловкости, свойственной случайным связям. Он застегнул пуговицы на рубашке, вернул себе безупречный вид и посмотрел на меня. Его взгляд снова стал холодным, выверенным, как чертёж.

— Завтра в это же время, Ада, — негромко произнёс он своим бархатным голосом, и это был не вопрос, а утверждение. Новое нерушимое правило.

Он развернулся и ушёл. Дубовая дверь «Тёплого места» закрылась за ним со своим привычным, коротким и глухим выдохом. А я осталась стоять одна посреди винного зала, вдыхая аромат его Givenchy Gentleman, перемешавшийся с моим жасмином. Я стояла у стены, чувствуя, как внутри медленно оседает шторм, а моё жёсткое утреннее обещание «никакой любви, только секс» лежит у моих ног разбитым вдребезги зеркалом. Ловушка захлопнулась. Но на пепелище своего прошлого я впервые за три года ощутила, что оживаю.

Глава 2. Полярная звезда

Он сказал: «Я приду завтра». И я проснулась с этой мыслью. Не от резкого звонка будильника, не от косых лучей южного солнца, пробившихся сквозь шторы — а именно от неё. От пяти коротких слов, которые он произнёс вчера перед уходом. За долгую, бессонную ночь они не рассеялись, не превратились в обычный фоновый шум, а остались со мной — стояли в сознании прочно, монументально, словно несущие колонны, словно невидимые архитектурные опоры моего нового дня.

Я лежала, уставившись в потолок, и почему-то вспоминала папу. Он бы точно одобрил эту лаконичность. Папа никогда не любил лишнего. «Лишнее, дочка, — любил повторять он, — это то, без чего вполне можно обойтись, но что потом отчаянно мешает тебе обойтись без самого себя». Я повторила эту фразу вслух, в звенящую пустоту спальни, и мне на какую-то секунду действительно стало легче. А затем снова привычно накрыло воспоминаниями. Папа. Онкология. Его тихий, мучительно быстрый уход. Его последнее, прощальное: «Всё будет хорошо». После его смерти я не впала в депрессию, я не боялась жить. Я просто... существовала. На автомате вставала по утрам, шла на работу, дышала. Но без своего главного якоря меня отчаянно качало на любых жизненных волнах.

Встав с постели, я покорно пошла умываться. Заварила наш семейный чай — крепкий, черный, с добавлением молока и без капли сахара, всё точно так, как любил папа. Посмотрела на себя в зеркало. Сколько мне сегодня? Сорок восемь или всё-таки тридцать семь? Всё зависело исключительно от угла падения света. Сегодня утренний свет Астраграде был на удивление милосердным, мягким. Тёмные круги под глазами, ставшие моими вечными спутниками от хронической бессонницы, папиной потери и общей усталости от жизни, никуда не делись. Но губы... Губы до сих пор оставались чуть припухшими. Вчерашний день. Отголосок его жёсткого, жадного, подчиняющего поцелуя. Прошло больше двенадцати часов, а я всё ещё отчетливо чувствовала это горение на коже.

«Стоп. Собралась. Сними маску девчонки, Ада, мы просто работаем», — жестко приказала я себе.

В студию я приехала непривычно рано — почти на полчаса раньше обычного графика. Открыла массивную дверь из морёного дуба, услышав её глухой, знакомый выдох, и глубоко вдохнула родной воздух: терпкий жасмин, аромат старого дерева, прохлада текстиля. Моё пространство. Моё «Тёплое место». Здесь я абсолютно чётко знаю, кто я. Здесь, в этих стенах, я не слабая женщина, которую вчера без спроса прижали к стене спустя двадцать минут после знакомства. Здесь я — хозяйка. Опытный психолог. Взрослый, самодостаточный человек.

Лена пришла первой из мастеров. Она посмотрела на меня всего один раз — своим фирменным долгим взглядом сверху вниз — и ничего не сказала. Но по её глазам я мгновенно поняла: она всё заметила. Лена вообще обладала феноменальной интуицией на людей.

Диля вошла в зал следующей — уютная, мягкая, тёплая, как свежеиспечённый домашний хлеб. Она приветливо улыбнулась мне и вдруг замерла на полуслове, вглядываясь в моё лицо.

— Лен, — тихо, заговорщицки позвала она коллегу. — Лен, иди-ка быстро сюда.

— Что там у вас? — отозвалась та из подсобки.

— Посмотри на неё. Пожалуйста, посмотри на нашу Аду.

Они обе встали в дверях и принялись молча разглядывать меня. И в их глазах я прочитала вовсе не праздное женское любопытство, а искреннюю, глубокую тревогу.

— Ну и что вы там увидели? — не выдержала я, откладывая журнал.

— Ничего страшного, — мягко ответила Диля. — Просто... ты сегодня какая-то совсем другая, Ада.

— Другая — это какая конкретно?

— Светящаяся, — вынесла вердикт Лена. Тихо, отстраненно, словно зачитывала медицинский диагноз.

— Глупости. Я не светящаяся. Я просто наконец-то нормально выспалась.