Пульт

В моей профессии нет места двусмысленности. Если в аудиторском отчете или бухгалтерском балансе появляется строка «Прочие расходы», за которой скрываются миллионы рублей без расшифровки и первичных документов, любой профессионал понимает: здесь что-то не так. Либо это халатность, либо намеренная попытка скрыть нецелевое использование средств. В финансах каждое слово, каждая цифра должны иметь четкое, законодательно закрепленное определение. Если вы назовете актив пассивом, вас просто лишат лицензии.

Когда я, обычный бухгалтер с ипотекой, решил разобраться в причинах своего собственного фонового страха, я применил тот же самый профессиональный подход. Я решил проверить термины, которыми нас ежедневно бомбардируют с экранов телевизоров и смартфонов.

«Тоталитарная секта». «Деструктивный культ».

Эти словосочетания звучат настолько привычно, что мы давно перестали задумываться об их значении. Они выносятся в заголовки криминальной хроники, звучат из уст политиков, экспертов и ведущих ток-шоу. Они вызывают мгновенную, автоматическую реакцию: страх, отвращение, желание отгородиться, защитить близких. Но что стоит за этими словами с точки зрения закона?

Я открыл профессиональную правовую базу данных, которой пользуюсь для работы с налоговым законодательством. Я ввел в строку поиска словосочетание «тоталитарная секта». Система выдала нулевой результат. Я попробовал «деструктивный культ». Снова пустота.

В действующем законодательстве, регулирующем деятельность некоммерческих и религиозных организаций, таких понятий просто не существовало. Закон знает «религиозные группы» и «религиозные организации». Он знает «некоммерческие объединения». Но он ничего не знает о «тоталитарных сектах».

Как аудитор, я почувствовал, что наткнулся на гигантскую финансовую дыру в балансе общественного сознания. Термины, которые определяют судьбы людей, ломают карьеры и оправдывают закрытие организаций, оказались юридической пустышкой. Внеправовыми ярлыками, которые кто-то сознательно ввел в оборот.

Чтобы понять, откуда взялись эти слова и почему они работают вопреки закону, мне пришлось выйти из своего привычного цифрового пространства. Я понял, что интернет-поисковики выдают лишь верхний, самый агрессивный слой информации — бесконечные статьи-страшилки и эмоциональные ток-шоу. Мне нужны были первоисточники, серьезный научный анализ.

В один из холодных октябрьских дней, когда серая изморось превращала московские улицы в сплошное зеркало, я отправился в Российскую государственную библиотеку. Огромное здание на Воздвиженке встретило меня привычной тишиной, запахом старой бумаги, мастики для паркета и легким гулом вентиляции. Получив временный читательский билет, я поднялся в читальный зал гуманитарных наук. Под зелеными лампами за длинными дубовыми столами сидели люди, погруженные в чтение. Здесь время словно замедляло свой ход, контрастируя с безумным ритмом новостных лент в моем телефоне.

Я заказал труды Игоря Яковлевича Кантерова.

Кантеров — доктор философских наук, заслуженный профессор МГУ имени М. В. Ломоносова, один из крупнейших отечественных религиоведов, посвятивший изучению религиозных движений более тридцати лет. Его работы отличались тем самым академическим хладнокровием и точностью формулировок, которые я так ценил в своей работе.

Когда тяжелые, пахнущие архивной пылью тома легли на мой стол, я углубился в чтение. И передо мной начала открываться история масштабной лингвистической манипуляции.

В своей книге «Новые религиозные движения» профессор Кантеров подробно описывал, как происходила эволюция этих терминов. Оказалось, что слово «культ» на протяжении веков было сугубо научным термином, использовавшимся историками религии, этнографами и теологами. Оно не несло в себе никакой негативной окраски. Ситуация резко изменилась в середине 1970-х годов на Западе, когда это слово подхватили массмедиа. Издателям газет и журналов оно понравилось своей краткостью, боевитостью и эмоциональностью. Чтобы усилить эффект, к нему стали добавлять пугающие эпитеты: «самоубийственный культ», «дьявольский культ».

Но настоящий прорыв в технологии запугивания произошел в 1993 году. Именно тогда в публичный оборот на постсоветском пространстве были целенаправленно введены термины «тоталитарная секта» и «деструктивный культ». Их автором и главным лоббистом стал человек, объявивший себя главным экспертом по сектоведению, хотя его методы и выводы никогда не признавались академическим сообществом.

Я читал строки профессора Кантерова, и его выводы поражали своей точностью:

«Перенося зловещий, пугающий смысл термина “тоталитарный” на область религии, создатели конструкции “тоталитарная секта” рассчитывают таким способом существенно усилить обличительный заряд имеющихся определений, предваряющих слова “секта” и “культ”. Именно по причине “узнаваемости” термина “тоталитарный” и закрепилось употребление этого очень “нехорошего” термина к новым религиозным образованиям».

Слово «тоталитарный» мгновенно активирует в нашей памяти образы двадцатого века: концентрационные лагеря, колючую проволоку, принудительный труд, подавление личности. Когда это слово прикрепляют к любой, даже самой мирной религиозной группе, у обывателя отключается критическое мышление. Возникает автоматический, животный страх.

Профессор Кантеров прямо указывал на то, что применение подобных терминов к религиозным объединениям, имеющим официальный юридический статус и зарегистрированным органами юстиции, свидетельствует об отсутствии у авторов таких материалов элементарных религиоведческих знаний, а также базовых сведений о нормативных актах, регулирующих деятельность религиозных объединений. Причисление конкретного религиозного образования к категории, уже в самом наименовании содержащей негативные оттенки, в лучшем случае порождает к такой группе настороженное отношение, а чаще всего ведет к дискриминации и преследованию верующих.

Расплывчатость этих наименований позволяет причислять к ним практически любое религиозное новообразование, религиозно-философское учение, культурно-образовательное или оздоровительное учреждение. Было бы желание, а уж понятия «тоталитарная секта» и «деструктивный культ» всегда готовы принять в свои безразмерные объятия всякого, кого нужно без лишних раздумий заклеймить.

Я сидел под зеленой лампой библиотеки, и у меня по спине пробежал холодок. Это была гениальная и страшная схема. Если у вас нет четкого юридического определения термина, вы можете использовать его как угодно и против кого угодно. Вы можете назвать «сектой» курсы йоги, школу изучения иностранных языков, тренинг по личностному росту или коммерческую компанию, занимающуюся сетевым маркетингом. И вам не нужно ничего доказывать в суде, потому что самого термина в законе нет. Вы просто бросаете это слово в публичное пространство, а дальше медиа и общественный страх делают всю грязную работу за вас.

Мне нужно было проверить, как это работает на практике. Как реагирует на эту ситуацию современное научное сообщество? Почему профессиональные социологи и религиоведы молчат, позволяя внеправовым ярлыкам разрушать общественные институты?

Я решил встретиться с кем-то из практикующих исследователей. Через знакомых мне удалось выйти на кафедру социологии религии одного из крупных московских университетов. Моим собеседником согласился стать Михаил Семенович Воронов (имя изменено по его настоятельной просьбе) — кандидат социологических наук, доцент, автор десятков публикаций о современных религиозных процессах.

Наша встреча была назначена в небольшом кафе на Покровке. Михаил Семенович, невысокий, худощавый мужчина средних лет в потертом пиджаке и очках в тонкой оправе, пришел вовремя. Он выглядел уставшим и каким-то излишне собранным. Когда я достал блокнот и диктофон, он мягко, но решительно накрыл мою руку ладонью.

— Сергей, давайте без записи. И без упоминания моего настоящего имени и вуза. Если вы согласны на разговор на таких условиях, мы пообщаемся. Если нет — извините, у меня много работы.

Я убрал диктофон. Напряжение, исходившее от этого человека, было почти осязаемым. Это не был страх физической расправы, это был глубокий, профессиональный дискомфорт человека, который знает, что одно неосторожное слово может разрушить его жизнь.

— Почему такая секретность, Михаил Семенович? — спросил я, разливая чай. — Мы ведь обсуждаем научные термины, методологию. Вы ученый, преподаватель.

Воронов горько усмехнулся и откинулся на спинку стула.

— Наука, Сергей, заканчивается там, где начинается государственная идеология и интересы определенных групп влияния. Вы спрашиваете, почему в законе нет терминов «тоталитарная секта» и «деструктивный культ», но их используют все кому не попадя? Да потому что это идеальное социальное оружие. И любой ученый, который осмелится публично заявить об их научной несостоятельности, мгновенно попадает под удар.

Он сделал глоток чая и продолжил, понизив голос:

— В нашей профессиональной среде сейчас сложилась удушающая атмосфера. Стоит тебе дать объективную, взвешенную экспертизу по какому-нибудь новому религиозному движению, не найдя там признаков экстремизма или «промывания мозгов», как тебя тут же объявляют «сектозащитником». Это клеймо. Вас обвинят в том, что вы получаете деньги от этих организаций, что вы продались. Начнется травля в прессе, на кафедру придут запросы из определенных ведомств, руководство вуза вежливо попросит вас уйти по собственному желанию, чтобы не портить репутацию заведения. Кому нужны эти проблемы? Проще молчать или писать обтекаемые отчеты.

— Но ведь это же прямое нарушение академической свободы, — возразил я.

— Академическая свобода? — Воронов посмотрел на меня как на ребенка. — Забудьте. Сегодня главным инструментом стигматизации стал метод, который в социологии называется «виной по ассоциации». Это ключевой инструмент, с помощью которого антикультовые активисты уничтожают любого оппонента.

Он пододвинул к себе салфетку и быстро набросал на ней простую схему.

— Смотрите, как это работает. Есть группа А, которую антикультисты объявили «тоталитарной сектой». Не важно, на каком основании — просто объявили через СМИ. Есть ученый или правозащитник Б, который говорит: «Подождите, давайте изучим факты, у нас нет юридических оснований для преследования группы А». В этот момент антикультисты запускают механизм «вины по ассоциации». Они заявляют: «Раз Б защищает группу А, значит, Б сам является скрытым членом этой секты, либо получает от нее финансирование, либо разделяет ее деструктивные идеи». Все. Дискуссия закрыта. Вам больше не нужно спорить с аргументами Б. Вы просто уничтожили его репутацию, связав его с «врагом».

Михаил Семенович замолчал, глядя в окно, где прохожие кутались в воротники от холодного ветра.

— Этот метод широко использовался в нацистской Германии, — тихо произнес он. — Там тоже сначала создавали образ «внутреннего врага», дегуманизировали его с помощью специальных терминов, а затем любого, кто пытался заступиться или просто призвать к закону, объявляли пособником этого врага. Круг замыкается. Секты опасны, потому что они совершают опасные действия; а их действия опасны, потому что они секты. Это псевдологика, которая не имеет ничего общего с наукой, но она безотказно работает на уровне массовой психологии.

Я вспомнил материалы, которые изучал в библиотеке. Действительно, кандидат социологических наук В. Филькина прямо писала, что основные концептуальные понятия антикультистов — «тоталитарность» и «деструктивность» — не используются в научном мире, поскольку являются скорее ярлыками, несущими негативную коннотативную нагрузку, своеобразным «социальным оружием». Она отмечала, что книги и статьи лидеров этого движения основаны по большей части на ненадежных источниках информации — газетных историях, интернет-сообщениях, частных мнениях. И тем не менее, терминологию этих книг часто применяют органы государственной власти.

Я спросил Воронова о последствиях такого подхода для общества.

— Последствия катастрофические, — ответил он. — Когда внеправовые ярлыки начинают использоваться государственными органами, разрушается сама основа правосудия. Вместо презумпции невиновности мы получаем презумпцию виновности по религиозному или идеологическому признаку. Любая зарегистрированная, законопослушная организация может быть уничтожена в общественном мнении за несколько дней. Достаточно выпустить серию заказных репортажей, назвать ее «сектой», и от нее отвернутся партнеры, арендодатели расторгнут договоры, а правоохранительные органы начнут бесконечные проверки, парализующие работу. Это внесудебная расправа, осуществляемая руками запуганного общества.

Мы попрощались с Михаилом Семеновичем. Я шел по Покровке, чувствуя, как внутри меня на смену фоновому страху приходит злость. Я начинал понимать структуру этой машины. Она управлялась не законами, она работала на эмоциях, на изощренной манипуляции языком.

Вернувшись домой, я решил провести детальный аудит главного источника, на котором держится вся антисектантская кампания в нашей стране. Я заказал через интернет книгу, которая считается «библией» отечественного антикультизма — «Сектоведение. Тоталитарные секты» Александра Дворкина.

Когда книга оказалась у меня в руках, я открыл ее с твердым намерением анализировать текст так, как анализирую финансовые отчеты сомнительных фирм — ища скрытые проводки, несоответствия и манипуляции с данными.

Мой анализ подтвердил худшие опасения. Это не было научным исследованием. Это был классический образец того, что лингвисты называют «языком вражды» (hate speech).

Я начал искать независимые экспертизы этой книги. Оказалось, что профессиональные лингвисты и юристы уже проводили комплексный анализ «Сектоведения». Их выводы были однозначными и пугающими.

Текст книги содержит явные признаки идеологии религиозной эксклюзивности и превосходства. По своей внутренней логике и риторике она воспроизводит модель, сходную с идеологией «расовой чистоты» времен нацизма, но перенесенную в религиозную сферу. В ней последовательно проводится мысль о том, что только одна конкретная религиозная организация является «истинной и чистой», в то время как все остальные конфессии и движения трактуются как ложные, дьявольские, деструктивные и подлежащие искоренению.

Авторы экспертиз отмечали, что использованные в книге речевые стратегии не являются случайными стилистическими приемами. Они образуют единую, системно организованную структуру, направленную на достижение конкретного эффекта — возбуждения ненависти, вражды и унижения человеческого достоинства по признаку отношения к религии. Текст целенаправленно конструирует образ врага, используя методы демонизации, дегуманизации и патологизации. Представители других конфессий изображаются как психически неполноценные люди, лишенные собственной воли, марионетки в руках корыстных лидеров.

С точки зрения действующего законодательства, в частности Федерального закона № 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности», содержание этой книги полностью соответствует признакам экстремистских материалов. Она публично разжигает религиозную рознь, пропагандирует неполноценность граждан по признаку их религиозной принадлежности и косвенно побуждает к враждебным действиям против них.

Если бы закон применялся беспристрастно, эта книга давно должна была быть запрещена, а ее автор привлечен к ответственности по статье 282 Уголовного кодекса. Но вместо этого книга свободно продается, в том числе на церковных прилавках, а ее терминология используется чиновниками и судьями.