Войти дважды часть 5

За три дня до прибытия судна Никас, используя свои подлинные документы, подкупил местного регистратора и за пару тысяч долларов наличными открыл в оффшорной зоне Панамы судоходную компанию «Linea Transatlantica S.A.». Фирма не имела ничего, кроме арендованного почтового ящика и счета в местном банке, где Никас разместил часть своих европейских капиталов. Одновременно с этим Николай активировал свою законную дочернюю компанию в Западной Германии — «Muller & Ioannidis Import GmbH», зарегистрированную в Штутгарте.

Как только «Atlantic Trader» бросил якорь в порту Кристобаль для заправки и ожидания своей очереди на проход через шлюзы, Никас поднялся на борт вместе с портовым агентом. Капитану судна, расслабленному американцу, было абсолютно все равно, кто платит за фрахт, пока деньги поступают вовремя.

Никас выложил на стол капитана пакет документов.

— Джентльмены, планы поменялись, — Никас пустил густой дым от сигары и начал объяснять. — Мой аргентинский покупатель обанкротился, пока судно шло через Карибы. Я перепродал весь груз европейскому консорциуму. Мы разгружаем контейнеры не в Буэнос-Айресе, а везем их в Гамбург.

Прямо в каюте капитана Никас провернул двойную юридическую переуступку прав: американская компания «Pacific Electronics» продала права на груз только родившейся панамской фирме «Linea Transatlantica» за смешные деньги, как неликвидный арестованный товар. В ту же минуту эта самая созданная Никасом «Linea Transatlantica» перепродала эти же контейнеры штутгартской компании «Muller & Ioannidis GmbH».

На бумаге американское промышленное оборудование растворилось. Для любого внешнего наблюдателя контейнеры теперь содержали «европейское транзитное имущество, возвращаемое со склада в Латинской Америке на базу в ФРГ».

Самый рискованный этап этой операции происходил глубокой ночью на причале Кристобаля. Никас нанял бригаду местных портовых рабочих, которые за стодолларовые купюры были готовы не задавать лишних вопросов и забыть все, что видели. Под прикрытием тропического ливня, глушившего все звуки, контейнеры с оборудованием были временно сгружены на рампу. Павел, прилетевший в Панаму по своим немецким документам на имя Пауля Мюллера, лично контролировал процесс. Его профессиональный взгляд подмечал каждую мелочь. С помощью специальных гидравлических клещей и оригинальных американских оттисков, которые Никас загодя раздобыл через свои каналы, рабочие аккуратно срезали оригинальные пломбы порта Окленд. Вместо них на двери контейнеров легли новые, тяжелые панамские таможенные пломбы.

Затем Павел и Никас лично орудовали трафаретами и быстросохнущей краской. Старые американские транспортные маркировки на деревянных ящиках внутри контейнеров безжалостно замазывались. Поверх них ложились аккуратные немецкие штампы: «Eigentum von Muller & Ioannidis GmbH. Bestimmungsort: Hamburg, BRD» — «Собственность Мюллер и Иоаннидис. Пункт назначения: Гамбург, ФРГ». Все спецификации были переписаны на немецком языке. Оборудование Intel окончательно превратилось в «партию подержанных гидравлических прессов для пуговичной мануфактуры в Баварии».

Когда утром сухогруз «Atlantic Trader» вошел в первый шлюз Панамского канала, держа курс на Атлантику, юридически это было уже совсем другое судно с совершенно другим грузом. Американские спецслужбы, если бы они решили проверить портовые базы Сан-Франциско, увидели бы, что фирма «Pacific Electronics» закрыла все дела, а её груз затерялся где-то на складах Латинской Америки.

Никас и Павел стояли на причале, глядя вслед уходящему кораблю.

— Чисто сработано. Когда ты всему этому научился? — тихо спросил Павел, поправляя воротник легкой рубашки.

— А ты думаешь, я в Швеции и Норвегии не учился, а по кабакам шлялся?

— Да, дядя Коля, ты гений!

Николай довольно прищурился на ярком солнце:

— А то!

— Теперь американцы точно потеряли след. Для КОКОМ мы чисты. Они увидят обычный внутриевропейский транзит старого железа.

Никас иронично шмыгнул носом, кивнул и спрятал пачку панамских документов в свой кожаный дипломат:

— Мы обрубили все концы, Паша. Теперь груз идет домой, под нашу юрисдикцию в ФРГ. В Гамбурге нам понадобятся стальные нервы.

— Это точно, — согласился Павел. — Там будет самая сложная вторая часть нашего Марлезонского балета. Немецкая таможня — это не расслабленные калифорнийцы.

Через два дня Николай и Павел вылетели в Европу. Панамская ловушка захлопнулась, оставив аналитиков ФБР и ЦРУ с ворохом пустых, ни к чему не ведущих американских справок.

5

Через полтора месяца, зайдя в несколько портов и догрузившись дешевым ширпотребом, сухогруз прибыл в порт Гамбурга. Февраль 1974 года встретил их в порту Гамбурга ледяным штормовым ветром с Эльбы. Сухогруз Atlantic Trader наконец ошвартовался у пирса. В его трюмах, зажатые со всех сторон ящиками с ширпотребом и еще непонятно чем, возвышались их контейнеры.

Здесь, в Западной Германии, Паулю Мюллеру предстояло выдержать лобовой удар немецкой таможенной машины. Немецкие инспекторы славились своей педантичностью: они не брали взяток, верили только фактам и досконально проверяли каждый шильдик, каждый документ, каждую справку и квитанцию.

Внутри огромного ангара деревянные ящики уже стояли на бетоне. Возле них, держа в руках планшет с накладными, прохаживался пожилой таможенный инспектор. На его строгой форме блестели латунные пуговицы, а взгляд маленьких водянистых глаз не обещал ничего хорошего. За его спиной стояли двое дюжих портовых рабочих с ломами и гидравлическими домкратами.

— Господин Мюллер? — сухо спросил Шмидт, бросив на Павла колючий взгляд. — Фирма «Muller & Ioannidis»? Транзитная декларация из Панамы на Финляндию. Оборудование для пуговичного производства.

— Да, господин инспектор, — Павел вежливо, но сдержанно кивнул, продемонстрировав идеальный штутгартский акцент. — Мой компаньон, господин Иоаннидис, перекупил эту партию прессов у обанкротившихся латиноамериканцев. Мы везем их на мануфактуру под Хельсинки.

Шмидт медленно обошел вокруг первого ящика, постукивая по дереву толстым пальцем.

— Маршрут выглядит странно. США — Панама — Гамбург — Финляндия. Зачем везти старые тяжелые прессы через полмира, если в Руре можно купить новые? Это экономически нецелесообразно. А то, что нецелесообразно, всегда вызывает у меня подозрения.

Аналитический мозг Павла, работавший на полную мощность, мгновенно просчитал психологический портрет инспектора. Перед ним был старый служака, дотошный педант, который гордился своей проницательностью. Проявлять страх или излишнюю вежливость было нельзя — немцы считывают это как вину. Нужен был контролируемый конфликт.

Павел раздраженно вздохнул, демонстративно взглянул на часы и с досадой всплеснул руками:

— О, господин инспектор! Если бы вы знали, как я согласен с вами! Этот контракт — чистой воды безумие моего шефа. Господин Иоаннидис умудрился влезть в эту панамскую авантюру, поверив на слово своим греческим родственникам. А я, как технический директор, теперь вынужден возиться с этим металлоломом! Мы уже переплатили за морской фрахт столько, что эти прессы станут золотыми. Посмотрите на спецификации!

Павел уверенно протянул Шмидту толстую папку документов. Папка была оформлена гениально. Помимо безупречных панамских инвойсов, там были подшиты реальные счета немецких ремонтных мастерских, где якобы планировалось заказать новые детали для этих старых станков. Это создавало идеальную иллюзию рутинной, даже слегка убыточной коммерческой деятельности.

Шмидт внимательно изучил бумаги, но его лицо оставалось непроницаемым.

— Вскрыть ящик номер два, — скомандовал он рабочим.

Ломы с жутким скрежетом вонзились в дерево. Доски с треском полетели на бетон. Внутри, окутанная густым запахом консервационной смазки и дешевого мазута, показалась массивная, грубо отлитая из серого чугуна станина гидравлического пресса. На ней намертво сидел фальшивый, искусно состаренный Павлом крупный шильдик: «Chicago Hydraulic Press Corp. Model 1958».

Павел намеренно испачкал станину аутентичной грязью и масляными потеками. Ни один человек в мире, глядя на этот кусок стодвадцатитонного железа, не смог бы догадаться, что внутри литой полости, защищенные толстым слоем технического воска и вакуумной полимерной пленкой, спрятаны сверхтехнологичные лазерные и оптические блоки американских установок фотолитографии Intel.

Шмидт подошел вплотную. Он достал из кармана небольшой фонарик и посветил в технические зазоры станины. Пульс Павла оставался ровным — 65 ударов в минуту. Спецподготовка в КГБ и огромный опыт первой жизни приучили его тело к абсолютному контролю. Он спокойно стоял рядом, засунув руки в карманы куртки, изображая глубокую скуку и усталость.

Инспектор постучал обухом маленького топорика по чугуну. Звук был глухой, тяжелый, монолитный. Смазка полностью гасила любые акустические резонансы.

— Тяжелая штуковина, — проворчал Шмидт, вытирая пальцы от мазута. — И вы утверждаете, что это всего лишь пуговичный пресс?

В этот момент двери ангара распахнулись, и внутрь быстрой, уверенной походкой вошла Ирина. На ней было элегантное европейское пальто, а в руках она держала медицинский саквояж. Она выглядела как типичная, респектабельная немецкая фрау, взволнованная здоровьем мужа.

— Пауль! — звонко и с укором позвала она по-немецки. — Ты снова забыл свои ингаляторы! Доктор в Штутгарте строго запретил тебе находиться на холодном портовом воздухе с твоей астмой! Господин инспектор, извините меня, — Ирина повернулась к Шмидту, включив все медицинское обаяние старшей медсестры. — Мой муж совершенно не бережет себя. Эти приступы удушья из-за панамской сырости едва не довели его до больницы.

Это был безупречный отвлекающий маневр, спланированный заранее. Появление взволнованной женщины и упоминание тяжелой болезни окончательно разрушили официальную, напряженную атмосферу досмотра. Инспектор Шмидт, будучи пожилым человеком со своими болячками, понимающе взглянул на Ирину, а затем на бледного инженера Пауля Мюллера, который искусно подыграл жене, слегка поджав губы.

Шмидт перевел взгляд на документы, затем на испачканный мазутом чугун. Иллюзия была стопроцентной: перед ним была заурядная, изматывающая работа по перевозке старого оборудования, которой занимался больной немецкий техник под присмотром заботливой жены. Искать здесь международный шпионаж или секреты микроэлектроники было просто смешно.

— Ладно, господин Мюллер (— строчная «м» в немецкой фамилии), — Шмидт спрятал фонарик и решительно занес тяжелый таможенный штамп над транзитной декларацией. — Забирайте свой металлолом. И слушайтесь жену, портовый воздух Гамбурга не щадит легкие.

Тяжелый штамп с грохотом опустился на документы: «Zollfrei. Transit nach Finnland», что по-русски означало — «Освобождено от пошлин. Transit на Финляндию».

Пауль вежливо поклонился инспектору. Ирина под руку вывела мужа из ангара. Как только они вышли на рампу, где их уже ждал Никас в заведенном автомобиле, Павел незаметно сжал руку Ирины. Они сделали это. Последний, самый страшный таможенный барьер в Западной Европе был пройден без единого выстрела и без тени подозрений. Через несколько часов четыре огромные фуры с финскими номерами, уже зафрахтованные Никасом, примут эти ящики, чтобы начать свой триумфальный и беспрепятственный бросок к границам Советского Союза.

Рабочие заколотили на прежнее место отодранные доски. Пауль обернулся к водителям уже ожидавших фур, закашлялся, потом крикнул:

— Грузите, парни, и погнали дальше.

Внутри ящиков, сколоченных из грубо оструганных досок, а если копнуть еще глубже — внутри старых чугунных станин гидравлических прессов, защищенные воском, смолой и сталью, прятались новейшие узлы от самого современного оборудования для изготовления многослойных плат и процессоров.

Из Гамбурга груз пошел сушей. Никас нанял проверенные финские фуры-рефрижераторы. Финские дальнобойщики имели зеленый коридор в Европе, их практически не досматривали на границах. Pavel (— английское имя, заменяем на русское: Павел) и Николай сопровождали колонну на неприметном автомобиле.

Весной 1974 года четыре огромные фуры пересекли советскую границу на КПП Торфяновка, где их без задержек, по специальному шифру, пропустили пограничники КГБ.

Проехали несколько километров. Николай остановил машину. Посмотрел на Павла:

— Ну, что, малыш, кажется, приехали домой! Можно немного расслабиться.

Павел отрицательно покачал головой:

— Нет, дядя Коля, когда сдам в Зеленограде, когда все это богатство соберут, наладят, тогда я смогу расслабиться, а пока только ты.

— А если не наладят, тогда придется разбирать и назад вести? — Николай состроил печальную физиономию.

Оба заржали. Напряжение спало. Они действительно были дома.

6

Ворота сверхсекретного подмосковного НИИ закрылись за грузовиками. Военные инженеры аккуратно разбирали станины, смывали растворителями воск и смолу, извлекали упакованные в полимерную пленку девственно чистые, сияющие хромом и оптикой компоненты и детали американских установок для производства полупроводников. Потом собирали из них по чертежам, скопированным Павлом в Кремниевой долине, установки. Налаживали их с его помощью. Проводили первые пуски. Корректировали. Снова запускали и налаживали. Наконец, линия, а фактически завод, был запущен.

В конце осени 1974 года в подмосковном Зеленограде, за глухим бетонным периметром сверхсекретного НИИ электронной технологии, царило глухое ночное безмолвие. Но в чистой комнате главного лабораторного корпуса горел ослепительно белый свет. В воздухе, прогнанном через мощные угольные фильтры, не было ни единой пылинки.

В центре зала на массивных фундаментах стояли они — отмытые от портового мазута, очищенные от консервационного воска американские установки последних моделей. Сложнейшая оптика, прецизионные узлы совмещения слоев и центрифуги для нанесения фоторезиста сияли заводским хромом. Еще несколько месяцев назад они были замурованы в чугунные полости «пуговичных прессов», а сегодня на них с благоговением смотрели ведущие советские физики, академики и технологи.

В день пуска Николай приехал вместе с Павлом. Он впервые увидел полностью собранную установку и не мог пропустить её запуск.

Главный технолог НИИ, седой профессор в массивных очках, дрожащими пальцами удерживал вакуумный пинцет. В пинцете покоилась идеально круглая, зеркальная кремниевая пластина диаметром три дюйма — та самая, что Павел под видом «типографского лака» вывез из Калифорнии.

— Ну что, товарищи, с Богом? Вы подарили нам то, что наши институты конструировали бы еще лет десять. Попробуем запустить американское сердце.