Развод. Цена моей свободы

– Иди займись своими делами. Ванну прими или маску сделай, – он бросил это с такой ядовитой небрежностью, словно перечислял пункты из инструкции по уходу за дорогой, но абсолютно бесполезной вещью. – И не еби мне мозги.

Он повернулся к столу спиной, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Что я отвлекаю его от чего-то действительно важного. Что моё отчаяние, моя боль, моё требование свободы – это всего лишь назойливый шум, который нужно прекратить.

Во мне не осталось ничего. Ни ярости, ни слёз. Только всепоглощающее, унизительное осознание полной своей ничтожности в его мире. Я была не противником, не даже пленником. Я была фоном. Обстановкой. Обязанностью, которую он на себя взвалил.

Мои ноги сами понесли меня назад, к двери. Я не помнила, как вышла из кабинета, как прошла по коридору. Я просто шла, ощущая леденящий холод глубоко внутри, холод, который был страшнее любой ярости.

Глава 5

Два дня.

Сорок восемь часов, растянувшихся в бесконечную, липкую паутину отчаяния.

Я не выходила из комнаты. Лежала на кровати, уставившись в узор на потолке, который от долгого рассматривания расплывался в бессмысленные пятна.

Солнечные лучи медленно проползали по стенам, сменялись сумерками, а потом наступала тьма, такая же густая и безразличная, как и та, что была у меня внутри.

Голод давно перестал ощущаться, сменившись лёгкой, посасывающей болью.

Жажда саднила горло, но мысль встать, дойти до мини-бара, сделать глоток воды казалась титаническим усилием. Зачем? Чтобы продлить это? Чтобы чувствовать себя ещё дольше его хорошо обустроенной вещью?

Тяжёлая, ватная пустота, затягивала внутрь себя.

Депрессия – это не грусть. Это отсутствие всего. Отсутствие чувств, желаний, сил.

Полная тишина внутри, когда даже боль кажется далёким эхом.

Я слышала, как он приходил и уходил. Слышала его шаги у двери. Один раз он остановился, рука даже легла на ручку, но потом он развернулся и ушёл.

Видимо, горничная доложила, что я «не в себе». Мне было всё равно.

На третий день дверь открылась без стука.

Я лежала лицом к стене, накрывшись с головой одеялом, но я узнала его шаги. Тяжёлые, уверенные, владеющие пространством. Он остановился посреди комнаты.

– Вика? – его голос прозвучал негромко, но в тишине комнаты показался громким.

Я не пошевелилась, затаившись, как животное, надеясь, что хищник потеряет интерес.

– Что случилось? – спросил он.

Я не ответила. Слова казались ненужной тратой сил.

Я почувствовала, как он сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом. Пахло его кожей, его парфюмом, улицей. Запах чужой, активной жизни.

Его пальцы коснулись моего плеча через одеяло. Я вся сжалась, но не подала вида. Тогда он резко дёрнул одеяло вниз, обнажив моё лицо. Свет ударил в глаза, заставив зажмуриться.

– Ты что, заболела? – в его тоне появилась лёгкая примесь раздражения и сочувствия? Хотя мне, скорее всего, это показалось.

Его пальцы, прохладные и твёрдые, прикоснулись к моему лбу, чтобы проверить температуру. Это прикосновение, первое за столько дней, показалось обжигающим и до невозможности фальшивым.

Я резко дёрнулась, отползла к изголовью, прижавшись спиной к холодной деревянной спинке кровати. Моё движение было животным, инстинктивным.

На его лице мелькнуло что-то тёмное. Тень нетерпения, которое вот-вот перерастёт в гнев. Он не стал тянуть меня к себе. Он просто придвинулся вперёд, с лёгкостью поймал мои руки и обхватил своими ладонями мои предплечья. Его хватка была как стальные тиски – не больно, но неотвратимо, лишая всякой возможности вырваться.

– Вика, – произнёс он тихо, но в этом тихом звуке сквозил ледяной шелест угрозы.

Я замерла, чувствуя, как под его пальцами бешено стучит моя кровь.

Его пальцы сжались сильнее, и он резко, грубо встряхнул меня, заставив встрепенуться и, наконец, поднять на него глаза.

– Хватит! – его голос грохнул, сорвавшись с цепи, заполнив всю комнату. – Хватит строить из себя жертву! У меня полно проблем и без твоих истерик!

Я попыталась вырваться, но он лишь сильнее впился в меня.

– Я тебе что, в подвале запер? В цепях держу? – он шипел, приближая своё лицо к моему. Его дыхание обжигало щеку. – Я дал тебе хорошую, даже, блять, шикарную жизнь! Квартиры, машины, одежда, деньги! Что тебе, блядь, не хватает?! Скажи! Чего ты ещё от меня хочешь, ненасытная?!

Максим тряхнул меня ещё раз, уже не скрывая силы.

Он смотрел на меня, тяжело дыша, с раздувающимися ноздрями, ожидая ответа на свой вопрос.

Что мне не хватает?

Воздуха, Максим. Мне не хватает воздуха. Не хватает того, что нельзя купить ни за какие деньги. И ты никогда этого не поймёшь, – хотелось крикнуть в ответ, но его вопрос повис в воздухе, тяжёлый и абсурдный.

Чего ты хочешь?

Он действительно не понимал. Он измерял всё в квадратных метрах, лошадиных силах и нулях на счёте. Мою душу – тоже.

Я посмотрела ему прямо в глаза, в эти тёмные, ничего не отражающие глубины, и наш голос прозвучал тихо, но чётко, без тени дрожи.

– Мне от тебя ничего не нужно. Вообще ничего.

Он замер на секунду, и я увидела, как в его взгляде что-то щёлкает – не понимание, а раздражение, переходящее в решимость. Словно сложная задача наконец-то получила простой, грубый алгоритм решения.

Он резко отпустил мои руки, и, прежде чем я успела что-либо понять, его руки обхватили меня, подхватили на руки как ребёнка. Я ахнула от неожиданности, мои инстинктивные попытки вырваться были бесполезны против его силы. Он нёс меня через спальню, коридор, вниз по лестнице – как трофей, как непослушного щенка.

В столовой он буквально поставил меня на пол перед стулом, вдавив в него плечами.

– Мария! – его голос рявкнул, раскатился по безупречно убранной столовой. Экономка возникла в дверях как по волшебству. – Тарелку. Каши. Сейчас же.

Он не сводил с меня взгляда, тяжёлый, полный непреклонной воли. Я чувствовала себя лабораторным животным. Мария испарилась и вернулась почти мгновенно с тарелкой дымящейся овсянки, поставила её передо мной с таким видом, будто подкладывает динамитную шашку.

– Ешь, – приказал он, указывая на тарелку взглядом.

Я не пошевелилась. Просто сжала губы и смотрела на него, впиваясь в него взглядом, в котором была вся моя ненависть, всё отчаяние и непокорность, на какое была ещё способна.

Он тяжело вздохнул, словно устав от капризов глупого ребёнка, отодвинул соседний стул и уселся напротив меня. Он зачерпнул ложку овсянки и протянул её ко мне.

– Если ты сейчас же не откроешь рот, будет только хуже, – его голос был низким и опасным. – Я всё равно накормлю тебя. Лучше не провоцируй. Умирать в моём доме голодной смертью – плохая идея.

Что-то во мне надломилось. Острая, истерическая волна поднялась из глубин. Я откинулась на спинку стула.

– А как можно? – мой голос прозвучал резко, почти визгливо. – Может, повешаться? Или застрелиться? Ты же оружие дома держишь. Это будет быстрее.

Он замер с ложкой в воздухе. И вдруг... смягчился. Не в голосе, нет. Но в глазах появилась какая-то странная усталость, почти человеческая.

– Никак нельзя, – отрезал он, но уже без прежней злобы. – И прекрати себя истязать. Так, ты ничего не добьёшься. Лучше относиться к тебе я не стану.

– А я и не прошу, – выдохнула я, чувствуя, как накатывает новая волна бессилия. – Я просто хочу получить развод. Мне неприятно и мерзко жить с тобой. И твоя роскошь мне ни к чему.

Он усмехнулся, коротко и ядовито, опуская ложку обратно в тарелку.

– Ну да, как же я забыл. Ты мечтаешь о настоящей и чистой любви, думаешь, с любимым рай и в шалаше, – он говорил с неподдельным презрением к этой идее. – Только вот не так это всё, Вик. Любовь – это полный бред. Подрастёшь – поймёшь. А пока – ешь.

Он снова протянул ко мне ложку. Это было последней каплей. Это снисхождение, эта лекция о жизни от моего тюремщика. Я упрямо, с детским протестом, затрясла головой.

– Не хочу.

Всё произошло мгновенно. Его терпение лопнуло. Он резко вскинул руку и со всей силы ударил кулаком по столу.

Грохот был оглушительным. Хрустальная ваза с фруктами зазвенела. Тарелка с овсянкой подпрыгнула.

Он наклонился ко мне через стол, его лицо исказила чистая, неконтролируемая ярость. Когда он заговорил, его голос был низким, хриплым рыком, полным такой ненависти, что у меня перехватило дыхание.

– Не беси меня. А может, тебя просто выебать. Прям здесь на столе? Хочешь?

Я качнула головой и взяла ложку. Одна только мысль что он может осуществить сказанное, рождало внутри меня лихорадочную дрожь. Всё, что я знала о сексе с мужем, так это то, что за полгода он был в моей спальне два раза. Первый раз было очень больно, второй раз чуть меньше. Никаких оргазмов, описанных в романах, я не почувствовала. И оказаться сейчас с ним наедине, раздвигать ноги, пока он будет делать своё дело...Нет.

Это мгновенно отрезвило. Я взяла в рот немного каши.

Глава 6

(Максим)

– Максим, «Строй-Вектор» выиграл тендер на новый объект. Крупный госзаказ. Почему ты в торгах не участвовал?

Я с трудом сдержался чтобы не послать Витальевича на хуй. Как же он меня достал за последние несколько лет. Если раньше он мне только советовал, то теперь совсем обнаглел и уже напрямую указывал, что я должен был делать.

– Мне не нужен госзаказ. На него только однодневки слетаются как мухи на говно.

– Это не тебе решать, – последовал ответ.

– Фирма моя, значит, мне.

– Контракт уже подготовили, осталось только твоя подпись.

Голос в трубке был спокоен, ровен, без тени сомнения или просьбы. Он просто игнорировал мои доводы и моё мнение. Старый урод!

Я медленно откинулся в кресло, заставив себя расслабить сжатые кулаки. По горлу поднялся ком яростного протеста.

– Николай Витальевич, – голос мой прозвучал низко, я намеренно сделал его плоским, убрав все эмоции. – «Строй-Вектор» – это мусорная контора. Однодневка. Они даже проектную документацию с первого раза не пройдут, не то что мост построят. Они его бросят, как только первые серьёзные проблемы начнутся или специально будут тянуть деньги ,а потом подадут на банкротство. Это отработанная схема. Я в это ввязываться не хочу. Я не могу рисковать репутацией компании. Моей репутацией.

На той стороне повисла короткая, унизительная пауза. Я представил его – сидящим в своём пафосном кабинете с сигарой в руке, придушить захотелось мгновенно.

– Максим, не надо мне лекций о репутации, – его голос приобрёл лёгкий, ядовитый оттенок снисхождения. – Это деньги. Халявные и большие. Наша задача – их взять. А что будет с объектом дальше – это проблемы госзаказчика, а не твои. Ты просто подрядчик.

Жаркая волна гнева ударила в виски. Он предлагал мне стать мусорщиком. Разгребателем чужих косяков. Подписантом под откровенным браком.

– Нет, – я отрубил, чувствуя, как напрягаются мышцы шеи. – Я не намерен ставить своё имя под авантюрой. Это неприемлемо. Я отказываюсь.

Тишина стала густой, тягучей. Я почти слышал, как он улыбается.

– Серьёзно? – наконец произнёс он, и в его тоне зазвенела сталь. – Что ж, очень принципиально. Тогда этот вопрос придётся вынести на совет директоров. Уверен, коллеги с пониманием отнесутся к твоей… щепетильности.

Он сделал паузу, давая мне представить это: лицемерные рожи его креатур, их подобострастные кивки.

– И я почти не сомневаюсь, на чью сторону они встанут. Всегда встают на сторону денег, Максим. Всегда.

Внутри всё перевернулось от бешенства. Я представил, как мои пальцы сжимают его толстую, холёную шею. Как он хрипит.

Этот старый, продажный ублюдок. Он держал меня на коротком поводке, и мы оба это знали.

Секунда. Ещё одна. Я сглотнул горькую слюну поражения. Выбора не было. Это был тактический отход. Не более.

– Хорошо, – я выдохнул согласие, обжигая им губы. – Присылай документы.

Я не стал ждать ответа, сбросил звонок. Рука сама собой рванулась швырнуть телефон в стену, но я сдержался. Вместо этого я с силой упёрся ладонями в стол, чувствуя, как полированное дерево трещит под напряжением.

Сука, как же он бесил меня.

Они добились своего. Этот жадный паук и его молчаливая, ненавидящая меня племянница.

Две стороны одной медали. Он – открытая угроза. Она – тихое, постоянное давление. Её истерики, её голодовки, её демонстративное умирание в четырёх стенах её спальни. Ёбаная жертва. Истеричка. Неженка. Весь мир должен крутиться вокруг них. Заебали.

Я вышел на лоджию, нуждаясь в воздухе. Злость сдавливала грудь.

Город лежал внизу, освещённый яркими огнями. А я тут вынужден плясать под дудку выжившего из ума старика.

Жалости к ней не было. Было жгучее, острое раздражение. Она – слабое звено. Рычаг. И она пользуется этим с упоением. Сегодняшний спектакль с отказом от еды – очередной укол. Попытка вывести меня из себя.

Она чует мою несвободу. И играет на этом. Как будто мне этот брак доставляет огромное удовольствие.

Я сжал перила, ощущая холод металла. Как же сейчас хочется сесть в машину, уехать подальше от этого цирка. К Арине. Туда, где тихо, пахнет кофе и её духами, где я просто могу быть собой. Где меня хотят. А не используют.

Но даже этого не могу позволить сегодня.

Что ещё взбредёт в башке у этой ненормальной. Не зря же про оружие моё заикнулась. Прострелит себе голову, и тогда навсегда потеряю возможность скинуть с себя цепкие когти её дядюшки.

Николай Витальевич с первого взгляда создавал впечатление тихого, интеллигентного пожилого мужчины. И мало кто догадывался, что он был отличным манипулятором.

Я сам по глупости несколько лет назад вляпался в это.

Сделал глубокий вдох, закрыл глаза.

Ничего, ничего, я дождусь нужного момента, – уговаривал себя мысленно.

Выигрывает тот, кто играет по-крупному. Осталось немного. А для этого надо было не вызывать сомнений в своей преданности. Хотя у меня это не особо получается. Но будь я абсолютно покладистым, это вызвало бы больше вопросов. Пусть лучше так.

Я развернулся и направился к спальне Вики. Надо было проверить её. В последнее время она всё больше доставляла неудобств.

В комнате было темно. Я подошёл к кровати, щёлкнул ночник. Она лежала на боку, отвернувшись и кутаясь в одеяло.

Где-то внутри шевельнулась жалость к ней, но я тут же отогнал противное чувство.

Она такая же, как её дядька.

Не забывай об этом.

Потянул галстук, скинул пиджак, рубашку и брюки.

Вика должна родить наследника. Только поэтому я сейчас стоял раздетый перед её кроватью.

Я не хотел к ней притрагиваться, не хотел её ни целовать, ни сексом заниматься, но договор есть договор.

«Ты мне внука, я тебе акции» – так звучало условие этого больного ублюдка.

____

Дорогие мои, надеюсь после этой главы вам станет немного понятнее почему Максим относится к Вике так жестоко. А пока вы ждете следующей главы, которая выйдет завтра. Приглашаю вас в следующую книгу нашего литмоба «не_отпущу_жену»

Глава 7

Я лежала в тишине, мечтая стать невесомой, невидимой, раствориться в тишине спальни, чтобы стены этого роскошного склепа не давили так сильно. Но его шаги в коридоре, тяжёлые, отмеренные, властные, всегда выдёргивали меня из забытья. Каждый шаг по паркету отдавался в висках тревожным эхом. Сердце, только-только успокоившееся, снова бешено заколотилось.

Услышав звук открывшейся двери, я замерла, вжавшись в матрас, стараясь дышать ровно и глубоко, изображая сон. Свет ночника, который он щёлкнул, резанул по векам. Я слышала каждое его движение. Звяканье ремня, шелест снимаемого пиджака, глухой стук дорогих туфель на пол. Звуки ритуала, который я ненавидела. Каждый из них отдавался во мне ледяным ужасом.

Матрас прогнулся под его весом. От него пахло дорогим виски, терпкими нотами его парфюма и чужим, холодным воздухом с улицы. Запах другого мира, мира, в котором он жил без меня. Запах чужого человека, который пришёл требовать своё.

Его рука, тяжёлая и горячая, легла на моё бедро через тонкое одеяло. Внутри всё сжалось в один тугой комок протеста и страха. Нет. Пожалуйста. Не сейчас. Не сегодня.

– Не трогай меня, – выдохнула я. Голос сорвался на хриплый, полный неподдельного ужаса шёпот.

Он проигнорировал, как всегда. Его пальцы, грубые и уверенные, скользнули ниже, настойчиво и бесцеремонно нащупывая меня между ног сквозь шёлк ночной пижамы. Я дёрнулась, как от удара током, пытаясь отползти, вырваться, оттолкнуть эту нависшую надо мной тень.

– Отстань! Отпусти! – зашипела я уже громче, и в голосе зазвенела настоящая, животная паника. Я билась в его руках, но он был сильнее, несравнимо сильнее.

Он легко поймал мои запястья одной сильной рукой, сжал их в стальные тиски и прижал к матрасу над моей головой. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, оно обжигало щеку.

– Ты моя жена, – голос прозвучал низко и утробно, прямо у моего уха. – И должна подчиняться. Прекрати выёживаться.

– Я не хочу! – выкрикнула я, уже не скрывая дрожи и отвращения. Слёзы, горячие и горькие, выступили на глазах и потекли по вискам, впитываясь в ткань подушки. – Ты мне противен! Понимаешь? Противен! Ты же спишь с ней, с этой своей… Ариной! Иди к ней! К своей любовнице!

Его пальцы впились в мои запястья с такой силой, что у меня вырвался короткий, болезненный вскрик.

– Замолчи, – прошипел он, и в его тоне была такая настоящая ненависть, что мне стало по-настоящему, до тошноты страшно.

И тут во мне что-то окончательно надломилось. Вся ярость, вся унизительная беспомощность, вся накопившаяся боль вылились в тихий, сдавленный стон, больше похожий на предсмертный хрип.

– Я не хочу… Мне больно… – я всхлипнула, ненавидя себя за эти слёзы, за эту слабость. – Ты всегда такой грубый… Ты всегда делаешь мне больно… За что? За что ты меня так ненавидишь?

Он замер. Его хватка на моих запястьях чуть ослабла. В гробовой тишине комнаты было слышно только наше неровное, прерывистое дыхание – его тяжёлое, моё – частое.

– Больно? – он переспросил.

Было какое-то странное, приглушённое удивление, будто он впервые задумался над этим словом.

– Да, – прошептала я, сжимаясь от стыда и отчаяния. – Больно. Ты всегда мне делаешь больно. Всегда. Как будто по-другому не хочешь. Или… не умеешь.

Он молчал ещё несколько секунд, и я чувствовала, как его взгляд в темноте изучает моё заплаканное лицо.

– Умею, – прошептал он. Его губы неожиданно коснулись моих. Не грубо, не жадно, не желая подчинить. А мягко. Почти нежно. Это было так внезапно, так чудовищно чуждо всему, что я от него знала, что я на мгновение замерла в полном ступоре, ум отказывался понимать, что происходит. Это была не его ласка. Это была маска. Игра.

Но тут же опомнилась. Нет. Это ложь. Нельзя поддаваться.

– Не надо… – я попыталась отвернуться, но он был уже слишком близко, его тело прижало меня к матрасу.

И тогда его рука снова скользнула между моих ног. Но на этот раз движение было другим. Не грубым и требовательным, а… ласкающим. Я вздрогнула от неожиданности, от непривычного, почти забытого ощущения. Внутри всё сжалось в едином порыве протеста, умоляя сопротивляться, вырваться, но предательское, постыдное тепло стало разливаться по жилам, против моей воли, против моего разума.

Ненависть к себе, острая и горькая, смешалась с диким, неконтролируемым возбуждением. Я стиснула зубы, пытаясь загнать обратно стон, готовый вырваться из горла. Это было в тысячу раз хуже, чем грубость. Гораздо страшнее. Потому что моё собственное тело предавало меня, откликаясь на прикосновения палача.

Его прикосновения были чужие. Не те грубые, захватнические лапы, что знало лапали моё тело, а руки незнакомца. Того, кого я когда-то, может быть, могла бы захотеть. Когда он снимал с меня шелковую рубашку, его пальцы не рвали ткань, а скользили по коже, вызывая мурашки. Когда его губы коснулись шеи, это не было укусом. Это был поцелуй. Медленный, влажный, исследующий.

Я лежала, парализованная не страхом, а непониманием.

Что это? Новая игра? Новая, более изощрённая пытка?

– Максим… – попыталась я протестовать, но мой голос прозвучал слабо и неубедительно.

– Молчи, – прошептал он не в приказном тоне, а скорее… убаюкивающе. Его губы скользнули ниже, к груди. Он сжал сосок, но не больно, а так, что по всему телу пробежала электрическая волна. Я ахнула от шока. От того, что это может быть приятно. С ним.

Его ладони скользили по моим бокам, по животу, будто заново открывая каждую линию, каждый изгиб. Он целовал мой живот, и я чувствовала, как мышцы предательски вздрагивают под его губами. Внутри всё кричало, что это неправильно, что нельзя поддаваться, но тело, долгие месяцы знавшее только холод и боль, начало оживать, предавая разум.

А потом его губы спустились ниже. И инстинкт самосохранения, заглушённый на мгновение, рванулся наружу.

– Нет! – я резко оттолкнула его плечо, пытаясь приподняться. – Не надо. Пожалуйста, не делай этого.

Он замер, его взгляд, тёмный и пронзительный, скользнул по моему лицу. Я ждала насмешки, грубости, приказа. Но он… отступил. Просто кивнул, без слов, и снова опустился на меня, целуя живот, бедра, как будто и не было моей попытки сопротивления.

Его пальцы, большие и умелые, снова ласкали между моих ног, где пульсировало предательское желание. Он не грубил, не торопился. Он ласкал меня, как будто у него была вечность. Как будто его единственной целью было заставить моё тело забыть обо всём.

И оно забывало. Предательски, постыдно, оно начало отвечать ему. Тихий стон вырвался из моих губ помимо моей воли. Жар разливался по жилам, сметая все доводы разума. Я ненавидела себя в этот момент. Ненавидела его за эту власть надо мной.

Оргазм накатил внезапно и сокрушительно, выгибая мне спину и вырывая из горла тихий, сдавленный крик. Это было так мощно, что на секунду мир пропал, оставив только слепящую вспышку удовольствия.

И в этот миг полной, беззащитной уязвимости, когда моё тело ещё билось в конвульсиях, он вошёл в меня. Не грубо, но властно, глубоко, заполняя собой.

Я не успела даже опомниться, как он начал двигаться. Уже не с той нежностью, что была до, а со звериной, сокрушающей страстью. Он имел меня сильно, безудержно, и моё только что пережившее оргазм откликалось с новой, шокирующей силой.

Я задыхалась, цеплялась за его плечи, не в силах сопротивляться этой волне. Второй оргазм накатил быстро, болезненно-сладко, выжигая из меня всё, даже мысль.

Мы кончили вместе. Я почувствовала, как он изливается в меня, с низким, хриплым стоном.

Его дыхание было хриплым и прерывистым, моё – таким же.

Он не отпускал меня, обняв, крепко прижимая к себе, будто не было между нами ни Арины, ни недомолвок и ни ссор.

Тело ещё сладко ныло и гудело, ко мне начало возвращаться осознание. Сначала – туманное, а потом всё более чёткое и ужасное понимание.

Что я наделала?

Я не просто позволила. Я откликнулась. Я кончила. Дважды. С ним. С человеком, который унижал меня, ломал, держал в золотой клетке. С врагом.

Внутри всё сжалось от внезапного, острого, обжигающего стыда. Стыда сильнее, чем когда-либо. Потому что теперь я была виновата не только как жертва. Я была виновата как соучастница. Я предала саму себя.

Его объятия, которые секунду назад казались желанными, стали удушающими. Его запах, смешавшийся с моим, стал вызывать тошноту.

Как только его хватка ослабла, я резко, почти грубо, вывернулась из его объятий. Отвернулась набок, спиной к нему, подтянув колени к груди, в позу эмбриона, пытаясь стать как можно меньше, спрятаться от его взгляда и от самой себя.

Тепло его тела ушло, сменившись ледяным холодом стыда. Я сжала веки, пытаясь забыть что только что было между нами.