Иное измерение

Он достал портативный излучатель. Тот самый, с которым прошёл от тайги до областного центра, от первого адепта до трёхсот. Повертел в руках. Прибор был тёплым — аккумуляторы ещё держали заряд. Рябов положил его на тумбочку и уставился в потолок.

Завтра он покинет страну. Завтра он перестанет быть Рябовым. Завтра начнётся новая жизнь — без Наталии, без «Пути», без всего, что он построил. И эта мысль не радовала.

Но он ещё не знал, что «завтра» не наступит.

Кайсаров прибыл в Москву на два часа позже.

Он потерял «Волгу» ещё в областном центре — водитель Блейка знал своё дело, — но вычислить цель было несложно. Рябов и Блейк летели в Москву. Прямой рейс, утренний, из местного аэропорта. Кайсаров связался с Лиханиным с дороги и получил подтверждение: его люди отследили пассажиров с поддельными документами. Никонов Сергей Викторович — так теперь звали Рябова. Блейк летел под своим именем — то ли не боялся, то ли документы были настоящими, то ли и то и другое вместе.

В Москве Кайсаров первым делом нашёл автоматический телефон-автомат на Ленинградском вокзале, огляделся — шпионская привычка, от которой не избавиться, — и набрал номер Лиханина. Трубку сняли после первого гудка.

— Первый, это я. Объекты в Москве. Остановились в гостинице «Восток», на Щёлковской. Второй — предположительно иностранец, имя Артур Блейк, въехал по британскому паспорту. Цель — покинуть страну. Предположительно завтрашним рейсом на Берлин. Мне нужно подкрепление. И заблокируйте вылеты. Все рейсы на Запад. Под любым предлогом.

Лиханин выслушал молча, как обычно. Потом ответил — и в его голосе Кайсаров уловил ту особую интонацию, какая означала, что дело переходит на уровень, где решения принимаются не ими.

— Подкрепление будет через два часа. Вылеты уже блокируются — неофициально. Все аэропорты предупреждены: технический сбой, задержка рейсов европейского направления. Но времени у тебя мало. Блейк — не простой курьер. Судя по ориентировке из центра, он проходит по картотеке МИ-6 как офицер технической разведки. Специализация — перехват закрытых разработок. Работает под дипломатическим прикрытием. Если он вывезет Рябова или прибор — мы потеряем всё.

— Я понял. Я пока... — Кайсаров замолчал. В трубке послышался какой-то шум на линии, а затем — короткие гудки. Он чертыхнулся, повесил трубку и направился к гостинице «Восток».

Он знал, что идти в номер в одиночку — риск. Но ждать подкрепления значило дать Блейку время. А Блейк, судя по всему, временем распоряжаться умел.

Гостиница встретила его запахом щей и тишиной. Администраторша, не поднимая головы от вязания, подтвердила: да, гражданин Никонов проживает в сорок втором номере, да, он у себя, да, с ним был иностранец, но иностранец уехал час назад, сказал, вернётся вечером.

Кайсаров кивнул и поднялся на четвёртый этаж. Пистолет он держал под курткой, сняв с предохранителя. Детектор на поясе тихо попискивал — в здании был повышенный фон. Прибор работал. Или работал недавно.

Дверь в сорок второй была заперта. Кайсаров постучал.

— Кто? — голос Рябова звучал глухо, словно из-под подушки.

— Телеграмма. Срочная.

Пауза. Потом шаги. Дверь открылась — и Кайсаров шагнул внутрь, выставив пистолет.

— Не двигаться. Руки на стену.

Рябов стоял посреди комнаты, в помятой рубашке, босой, и смотрел на него — нет, не на него, а на его детектор, который пищал всё громче. Потом он перевёл взгляд на пистолет, и Кайсаров увидел в его глазах не страх, а расчёт. Холодный, быстрый расчёт человека, который уже понял, что делать.

— Вы из управления, — сказал Рябов, не двигаясь. — Я знал, что вы придёте. Только не знал, когда. Садитесь. Поговорим.

— Я не разговаривать пришёл. Вы арестованы.

— За что? — Рябов улыбнулся, и улыбка эта была почти искренней. — За то, что дал людям веру? За то, что изобрёл способ облегчить их страдания? За то, что показал им свет?

— За убийство Наталии Орловой, — отрезал Кайсаров.

Улыбка сползла с лица Рябова. Он побледнел — не так, как бледнеют испуганные, а как бледнеют люди, которым только что сообщили то, о чём они догадывались, но боялись поверить.

— Наталия... мертва?

— Убита вчера вечером. Рябов опустился на кровать. Лицо его застыло, превратившись в маску — ту самую, которую Кайсаров видел у людей, только что потерявших всё.

— Я не знал, — прошептал он. — Я звонил... она не отвечала... но я не думал...

Вот поэтому вы и пойдёте со мной», — сказал Кайсаров. Расскажете всё — про Блейка, про прибор, про лабораторию. И тогда, возможно, вместо вышки получите пожизненное. В закрытом учреждении, но всё же.

Рябов поднял голову, и в его глазах Кайсаров увидел нечто, заставившее его пожалеть о сказанном. Это был не страх и не ярость. Это была решимость.

— Нет, — сказал Рябов. — Я не пойду.

— У вас нет выбора.

— Вы ошибаетесь.

Рука Рябова метнулась к тумбочке, где лежал портативный излучатель. Кайсаров выстрелил — но поздно. Пуля ушла в стену над плечом Рябова, а сам он уже направил прибор на агента и нажал кнопку.

Кайсаров почувствовал это сразу.

Давление, боль в висках и ещё какое-то иное, словно в голове включился чужой голос, и голос этот звучал отовсюду, проникая сквозь кости, заполняя каждую клетку. Ты устал. Ты хочешь спать. Опусти пистолет. Сядь. Расскажи мне правду.

Но у Кайсарова была защита. Та самая фармакологическая подготовка, о которой говорил Блейк, — только в русском варианте. Препараты, блокирующие тета-ритм. Тренировки по противостоянию гипнозу. Годы практики. Он держался.

— Не... работает... — выдавил он сквозь зубы, поднимая пистолет.

— Работает, — ответил Рябов. — Просто ты ещё не понял.

И он усилил мощность.

Портативный излучатель был слабее стационарного, но в замкнутом пространстве гостиничного номера его хватало с избытком. Поле сгущалось, как воздух перед грозой. Кайсаров почувствовал, как его сознание начинает расслаиваться: одна часть ещё помнила инструкцию, устав, приказ, а другая — та, что отвечала за интуицию, за страх, за веру, — уже тянулась к свету, который лился из прибора, из Рябова, из самой Вселенной.

Скажи правду. Кто ты? Зачем пришёл? Кто тебя послал?

— Управление... — прохрипел Кайсаров, и слова выходили из него с трудом, как вода из засорённого крана. — Полковник... Лиханин... Мы ищем...

Он не договорил. Его лицо исказилось — не от боли, а от напряжения, какого не испытывают даже в бою. Сознание отчаянно боролось с внушением, и эта борьба была неравной. Мозг, атакованный частотами, на которые он не был рассчитан, начал сдавать. Сначала мелкие сосуды в теменной доле, потом — более крупные. Капилляры лопались один за другим.

Кайсаров рухнул на пол.

Пистолет отлетел в угол. Изо рта агента пошла пена. Зрачки закатились. Дыхание стало частым, поверхностным, с присвистом.

Рябов отключил прибор и замер.

Он видел смерть. На заставе, в тайге, он добивал подранков — зверей, попавших в капканы. Но человек — это было другое. Кайсаров лежал на затоптанном ковре гостиничного номера, и из его горла вырывался хрип, какой издаёт сломанный механизм.

Инсульт. Обширный, судя по симптомам. Если не вызвать скорую — умрёт. Если вызвать — приедет ещё и милиция.

Рябов стоял над агентом, и в голове его билась одна-единственная мысль: всё. Теперь точно всё. Убийство сотрудника госбезопасности — это не секта, не мошенничество, не незаконное использование техники. Это вышка. Или пожизненное в камере, где не поможет никакой прибор.

Он оглядел номер. Чемодан с резонатором. Портативный излучатель. Документы на имя Никонова. Тело на полу. Времени — полчаса, максимум час, пока Блейк не вернётся. А Блейк, когда вернётся, не станет разбираться. Блейк уберёт и Кайсарова, и его самого — как свидетелей, как отработанный материал.

Нужно было бежать. Но куда?

Он вспомнил о школьном друге.

Они не виделись лет пять. Витька Снегирёв — одноклассник, сосед по парте, человек, с которым они когда-то курили за гаражами и мечтали о дальних странах. После школы их пути разошлись. Рябов пошёл в армию, Витька уехал куда-то на юг, в Крым, работал то ли экскурсоводом, то ли таксистом, то ли занимался каким-то мелким бизнесом — последнее письмо от него пришло года три назад, ещё на заставу. Адрес был — Алупка, улица Зелёная, дом двенадцать и телефон.

Рябов нашёл в кармане куртки потрёпанную записную книжку, пролистал до буквы «С». Вот он. Снегирёв Виктор. Телефон был — не домашний, рабочий, какая-то контора по прокату автомобилей.

Он поднял трубку гостиничного телефона и набрал номер. Гудки шли долго — Москва–Крым, связь отвратительная. Наконец на том конце щёлкнуло, и хрипловатый голос произнёс:

— Алло? Кто это? Вы чего в такую рань?

— Витька. Это я. Рябов.

Пауза. Потом — удивлённый возглас:

— Рябый! Ты откуда? Ты ж вроде в армии был, на северах?

— Был. Теперь нет. Слушай, Вить. Мне нужна помощь. Очень. Я в Москве. Мне нужно срочно уехать. В Крым. К тебе. Ты можешь встретить?

Снегирёв, видимо, почувствовал что-то в голосе старого друга — то, что не требовало объяснений. Или, может, просто обрадовался звонку. Как бы то ни было, он ответил сразу:

— Приезжай. Алупка, Зелёная, двенадцать. Дом с синими ставнями. Не ошибёшься. Когда ждать?

— Не знаю. Дорога займёт дня два. Может, меньше. Я позвоню, когда буду на месте.

— Давай. Жду. — И после короткой паузы: — Рябый, у тебя всё в порядке?

— Нет, — сказал Рябов, и в этом слове было больше правды, чем во всех его проповедях. — Совсем не в порядке.

Он положил трубку и посмотрел на Кайсарова. Агент ещё дышал — часто, прерывисто, с булькающим звуком.

Рябов принял решение.

Он поднял портативный излучатель. Посмотрел на него — на своего единственного союзника, своё оружие, свой билет в божественность. Потом размахнулся и ударил прибором об угол стола. Корпус треснул. Ещё удар — и посыпались платы. Ещё — и генератор, загудев в последний раз, затих навсегда. Осколки пластика и металла усеяли пол. Всё. Прибора больше нет. А стационарный резонатор в чемодане — без усилителя и без портативного блока он бесполезен.

Оделся за минуту. Деньги — те, что остались, — во внутренний карман. Документы Никонова — туда же. Автомат он с собой не брал — бросил ещё в городе. Теперь только лёгкая сумка с вещами и чемодан, в котором лежал мёртвый резонатор.

У двери он задержался и бросил последний взгляд на Кайсарова. Тот уже не хрипел — дышал ровнее. Может, оклемается. Может, нет. Рябов не знал и знать не хотел. Он не был убийцей — по крайней мере, не хотел им быть. Но выбор уже сделан.

Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

Гостиница «Восток» молчала. Где-то на первом этаже бормотал телевизор. В лифте пахло хлоркой.

Рябов вышел на улицу, вдохнул колючий московский воздух и зашагал прочь от гостиницы. Ему нужно было на вокзал. Поезда на юг ходили по расписанию — он узнавал. Москва–Симферополь. Двое суток в пути. А там — Алупка, синие ставни, Витька Снегирёв и новая жизнь. Без прибора. Без секты. Без божественности.

Просто жизнь.

Кайсарова нашли через сорок минут.

Горничная, пришедшая убирать номер, увидела тело, закричала и побежала за администраторшей. Администраторша, сохранив остатки присутствия духа, вызвала скорую и милицию. Скорая приехала первой — повезло. Врач констатировал инсульт, сделал укол, начал реанимацию. Через двадцать минут Кайсаров пришёл в себя.

Первое, что он произнёс, было:

— Рябов... ушёл... Где?

Ему не ответили — некому было. Но он уже цеплялся за сознание, как цепляются за край обрыва. Его доставили в ближайшую больницу в ведомственную, куда его перевели по звонку Лиханина. Через три часа Кайсаров уже сидел на койке — с перекошенным лицом, с парализованной левой рукой, но в сознании и с ясной головой.

— Вокзал, — сказал он Лиханину, который приехал лично. — Он говорил по телефону. Про Крым. Про Алупку. Школьный друг. Снегирёв. Он поедет поездом. Самолётом побоится.

Лиханин кивнул и вышел из палаты. В коридоре его ждал адъютант.

— Поезда на юг. Все. Проверить пассажиров. Документы на имя Никонова Сергея Викторовича. Особые приметы: рост средний, глаза светлые, на левой руке шрам от ожога — из личного дела. Взять живым. Прибор, если есть, изъять.

Адъютант записал и исчез.

Лиханин вернулся в палату. Кайсаров лежал, закрыв глаза.

— Ты как?

— Жить буду.

— Заслужил отпуск.

— Не надо мне отпуска. — Кайсаров открыл глаза. — Найдите его. Он не просто уголовник. Он знает. Он понимает, что делает. И он остановился. В последний момент — остановился. Уничтожил прибор. Не добил меня. Это что-то значит.

— Что?

— Не знаю. Может, он ещё не всё потерял. Может, ещё есть шанс.

Лиханин ничего не ответил. Он не верил в шансы. Он верил в приказы.

Через шесть часов Рябова взяли на Курском вокзале.

Он сидел в зале ожидания, сжимая в руке билет до Симферополя, когда к нему подошли двое в штатском. Он не бежал, не сопротивлялся. Просто поднял голову, посмотрел на них и сказал:

— Я ждал вас.

Его доставили в Управление. В тот самый кабинет без вывески, который он никогда не видел и о существовании которого догадывался.

Полковник Лиханин сидел за столом, и перед ним лежала папка — та самая, с грифом «Особой важности». Дело № 17-А. Лаборатория «Альфа-4». Теперь в нём появился новый фигурант.

— Садитесь, Рябов, — сказал Лиханин. — Или вам больше нравится «Учитель»?

— Мне больше нравится «Виктор Александрович», — ответил Рябов и сел.

Рябов посмотрел на стену, ему показалось что он снова в лесу стоит на дереве и смотрит в след раненному медведю, тот повернул голову посмотрел на него и ушёл в гущу леса.

ИНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

Серия вторая, являющаяся прямым продолжением рассказа «Влияние медведя»

Глава первая. В которой полковник Лиханин делает предложение, от которого невозможно отказаться, а герой понимает, что тайга ещё не закончилась

Допросы шли две недели.

Рябова не били — не потому, что жалели, а потому, что битьё в Управлении секретного взаимодействия считалось методом устаревшим, годным лишь для уголовного розыска. Здесь работали иначе. Здесь работали с сознанием — и в этом была особая ирония, которую Рябов оценил не сразу.

Его допрашивали в одной и той же комнате, без окон, с серыми стенами и лампой под потолком, которая никогда не гасла. Стул был металлический, привинченный к полу, — такая предосторожность означала, что в этой комнате сидели люди и опаснее Рябова.

Стол, два стула напротив, зеркало на стене, за которым угадывался наблюдательный пункт. И каждый день — Лиханин. Иногда один, иногда с помощником — молчаливым капитаном, который ничего не записывал, но, кажется, запоминал каждое слово.

Лиханин говорил мало. Он задавал вопросы, выслушивал ответы и снова задавал — одни и те же, по кругу, с небольшими вариациями, словно проверял, не собьётся ли подследственный в показаниях. Рябов не сбивался. Ему нечего было скрывать — во-первых. Он устал — во-вторых. Устал так, как устают не от бессонницы, а от потери всего, что держало на плаву. Но система допроса, которая должна была изнурить его и заставить слушать самого себя, была уникальна и ломала любого, даже если он и не виноват ни в чём.

Он рассказал про медведя. Про пещеру. Про книгу в добротном переплёте. Про кресло, шлем, лабораторию. Про старшину Ковригина, капитана Шмелёва, Гаврилюка. Про то, как собирал усилитель, как испытывал на сослуживцах, а потом на пастве, как верил — или почти верил, — что становится кем-то большим, чем человек. Про Блейка. Про Наталию. Про Кайсарова, которого он не хотел убивать, но едва не убил.

Когда он закончил, Лиханин долго молчал, перелистывая страницы в папке. Потом закрыл её и сказал:

— Вы, Рябов, не дурак. Вы — самоучка с феноменальной интуицией и способностью к обучению. Вы за полгода освоили технологию, над которой работали шесть докторов наук. Вы построили действующий прибор из списанных аккумуляторов, просроченных микросхем и собственных догадок. Вы создали секту с нуля, и она росла быстрее, чем любое известное нам религиозное движение. Это не похвала. Это констатация факта.

— Я не просил похвалы, — ответил Рябов.

— И правильно. Потому что всё это — лишь одна сторона медали. Другая состоит в том, что вы — дезертир, мошенник, создатель деструктивного культа, косвенный виновник гибели гражданского лица и прямой виновник инсульта у офицера, исполнявшего служебные обязанности. По совокупности статей вам грозит от пятнадцати лет до высшей меры. И поверьте, суд будет закрытым и быстрым.

Рябов молчал. Он знал всё это. Он просчитал свой приговор ещё в поезде, когда ехал в Москву под конвоем, глядя на проплывающие за окном перелески и думая о том, что больше никогда не увидит тайгу.

— Но, — сказал Лиханин, и это «но» повисло в воздухе, как дым от папиросы, — есть альтернатива.

Он встал, подошёл к стене и нажал кнопку. Вспыхнул экран, это было похоже на нечто вроде проектора, встроенного в стену. На экране появились схемы. Те самые, которые Рябов видел в книге «Как узреть Бога», только более детальные, с пометками, с диаграммами, с расчётами, которых в его экземпляре не было.

— Лаборатория «Альфа-4», — произнёс Лиханин. — Создана в 1983 году. Руководитель — профессор Бессонов, нейрофизиолог с мировым именем, до того, как его имя засекретили.

В штате — шесть человек. Все — ведущие специалисты в области биоэлектромагнетизма. Их задача была создание прибора нелетального воздействия на сознание противника.

В 1986 году во время эксперимента произошло нечто, что они сами не смогли предсказать.

— Они исчезли, — сказал Рябов.

— Не просто исчезли. Они перешли. — Лиханин выделил это слово интонацией. — Мы долго считали, что это фигура речи, что тела просто не нашли, что лабораторию завалило, что сработала система самоуничтожения. Но потом мы изучили их последние записи. Они успели зафиксировать феномен, который сами назвали «дисперсией сознания в поле неизведанных энергий». Простыми словами: их сознания отделились от тел и переместились в иную среду. В иное измерение, если хотите.

Рябов слушал, и в его голове что-то щёлкало — как тумблер на приборе, входящий в паз. Он вспомнил шлем. Вспомнил Голос. Вспомнил ощущение полёта сквозь звёзды и твёрдую уверенность, что он там не один. Что кто-то ждёт. Кто-то смотрит.

— Вы знали об этом с самого начала, — сказал он. — Знали про пещеру. Знали про прибор. Почему не пришли раньше? Почему не доложили как следует по уставу?!

— Потому что мы не знали, где пещера. — Лиханин впервые позволил себе что-то похожее на усмешку. — Лабораторию строили в условиях такой секретности, что её расположение было известно трём людям, и все трое погибли — не в лаборатории, а позже, по разным причинам. Документация, которую вы нашли, была запасным комплектом, оставленным на случай эвакуации. Эвакуации не случилось. А координаты — координаты исчезли вместе с теми, кто их знал. Мы искали семь лет. Вы нашли за полгода. Случайно. Точнее, благодаря медведю, но это одно и тоже.

— Медведь был ранен, — машинально поправил Рябов. — Я шёл по следу.

— Неважно. Важно другое. — Лиханин вернулся к столу и сел. — Теперь у нас есть лаборатория. Есть документация. Есть вы — единственный человек, который не только работал с прибором, но и адаптировался к его воздействию. Ваш мозг, Рябов, больше не является мозгом обычного человека. Вы прошли через десятки сеансов, вы подвергались облучению, которое убило бы любого другого, но у вас выработалась толерантность. Вы — ключ.

— Ключ к чему?

— К переходу. Мы хотим, чтобы вы отправились туда же, куда ушли они. Нашли их. Установили контакт. И — вернулись. Если это возможно.

Рябов молчал долго. Так долго, что Лиханин уже собирался повторить вопрос.

— А если я не вернусь? — спросил он наконец.

— Тогда мы получим ответ на вопрос, который пока остаётся открытым: является ли переход односторонним. Это тоже ценно.

— То есть я — расходный материал.

— Вы — осуждённый, которому предлагают заменить приговор на участие в научном эксперименте. Да, расходный. Но, в отличие от камеры, здесь у вас есть шанс. Маленький, но есть.

Рябов посмотрел на свои руки. Они всё ещё были руками — теми самыми, что ставили силки, собирали усилитель, держали излучатель. Они не дрожали. Это удивило его.

— Что будет, если я откажусь?

— Пятнадцать лет. Минимум. С конфискацией.

— А если соглашусь?

— Отправитесь в лабораторию. Теперь уже легально. Получите доступ к полной документации, к оборудованию, которое не снилось вам даже в пещере. Пройдёте подготовку. А потом — сеанс перехода. Под наблюдением. С возможностью прервать процесс, если что-то пойдёт не так.

— Если что-то пойдёт не так, — повторил Рябов, — вы уже ничего не сможете прервать. Вы это понимаете?

— Понимаем.

Снова тишина. На этот раз её прервал Рябов.

— Я согласен. Но у меня два условия.

Лиханин поднял бровь — такого он не ожидал.

— Первое: Кайсаров. Ему нужна операция, реабилитация. Всё за счёт Управления. Я знаю, что у вас есть возможности. Он пострадал из-за меня. Я хочу, чтобы ему помогли.

— Это не в моей власти, но я похлопочу, — сказал Лиханин. — Второе?

— Мать. Она в городе N. Она ничего не знает. Для неё я пропал без вести. Если я не вернусь — сделайте так, чтобы она получила официальное уведомление. Что сын погиб при исполнении. Что он служил достойно. Никакой правды. Только похоронка с гербом и орденом и положенную компенсацию.

Лиханин помолчал. Потом кивнул.

— Это я могу обещать.

— Тогда — да. Я согласен.

Он подписал документы в тот же вечер. Их было много — десятки страниц с грифами «совершенно секретно», «особой важности», «экземпляр единственный». Подписал не читая — какая разница, что там написано, если выбор всё равно сделан. Когда он отложил ручку, Лиханин сказал:

— Завтра вас переведут в специальный корпус. Начнёте подготовку. И ещё, Рябов... — он задержался у двери. — Там, в лаборатории, вы будете не один. С вами будет работать группа. Учёные. Врачи. Инженеры. Они знают, кто вы и что вы сделали. Они не будут вас любить. Но они будут с вами работать. Постарайтесь не разочаровать.

Рябов усмехнулся — впервые за долгое время.

— Я постараюсь.

Дверь закрылась. Он остался один в серой комнате, под не гаснущей лампой, и в голове его впервые за много недель звучала не пустота, а что-то, похожее на план. Или на надежду. Или на и то и другое сразу.

Где-то далеко, за стенами Управления, за кольцевой дорогой, за лесами и полями, шумела тайга. А в тайге, под землёй, ждала пещера. И в пещере — те, кто ушёл семь лет назад и не вернулся.

Теперь он должен был их найти.

Конец первой главы.

ИНОЕ ИЗМЕРЕНИЕ

Серия вторая

Глава вторая. В которой герой проходит сквозь игольное ушко медицинских проверок, знакомится с теми, кто станет его последними спутниками в этом мире, и узнаёт, что ад имеет форму анкеты

Специальный корпус, куда перевели Рябова, располагался не в Москве — Москва была лишь перевалочным пунктом. Настоящая база находилась за кольцевой дорогой, в районе, который на картах обозначался как «лесной массив», а в реальности представлял собой три ряда колючей проволоки, два контрольно-пропускных пункта и подземный объект, уходящий вглубь на четыре этажа. Сверху — ничего: ельник, покосившаяся сторожка, пара грибников, которые на самом деле были наружным наблюдением. Снизу — коридоры, лифты, герметичные двери и воздух, пахнущий озоном и формалином.

Рябов провёл здесь первые три недели, и эти три недели он запомнил хуже, чем полгода в тайге. Тайга была живой. Здесь всё было стерильным.

Медицинские проверки начались в первый же день и шли потоком, напоминавшим конвейер. Сначала — стандартное: кровь из вены, моча в баночку, давление, пульс, ЭКГ, флюорография. Рябов проходил через эти процедуры молча, как автомат, — армейская привычка. Потом началось то, чего он никогда прежде не видел.

Энцефалограф новой конструкции с нашлёпками-датчиками, которые снимали активность мозга в шестнадцати диапазонах одновременно. Томограф, в который его задвигали целиком, как хлеб в печь, и держали там сорок минут, пока машина гудела и щёлкала, выстраивая трёхмерную карту его головы. Реоэнцефалография, магнитоэнцефалография, допплерография сосудов мозга — названия сыпались, как команды на плацу, и Рябов перестал их запоминать уже на второй день.

Им занимались трое врачей — двое мужчин и женщина. Мужчины были молчаливы и деловиты, женщина была суха, как аптечная настойка, но иногда, глядя на распечатки его энцефалограмм, она качала головой и бормотала: «Надо же... надо же...» Рябов не спрашивал, что это значит. Он уже понял: его мозг был не таким, как у других. Слишком много сеансов. Слишком много часов в шлеме. Слишком много «общения с Богом», которое на деле было общением с самим собой — но с тем «собой», которого теперь изучали как аномалию.