Эпоха полураспада

Анна оглянулась на Илью. Он увлеченно изучал содержимое бумажника убитого, доставая кредитные карты. Леван возился со своей ультрафиолетовой лампой, высвечивая невидимые брызги биологических жидкостей на плинтусе.

Никто не смотрел.

Одним быстрым, змеиным движением Анна выхватила сложенный вчетверо листок из-под матраса. Сунула его в рукав своего джемпера, предварительно натянув манжету на кисть. Затем резким движением ладони расправила одеяло, возвращая ему первозданную геометрию.

Сердце колотилось где-то в горле. Она отошла к двери, делая вид, что изучает замок.

— Вызывайте понятых, — бросила она Илье. — Начинайте протокол осмотра. Я пока опрошу супругу. Узнайте, пил ли он снотворное. И проверьте историю его перелетов за последний месяц. Мне нужна каждая посадочная ведомость.

Она вышла из спальни, плотно прикрыв за собой дверь, отрезая себя от запаха озона и идеальной постели.

Только в темном коридоре, прислонившись спиной к холодной стене, она позволила руке дрогнуть. Медленно, боясь шелеста бумаги, она развернула находку.

Это был не чек и не записка самоубийцы. Это был плотный картон кремового цвета с золотым тиснением. Посадочный талон бизнес-класса авиакомпании «Аэрофлот-Норд».

Рейс SU-9842.

Маршрут: Москва — Город-призрак Припять (закрытая зона).

Дата вылета: Сегодня. 06:00 утра.

Время смерти — 03:58.

Жертва умерла за два часа до того, как должна была улететь туда, откуда не возвращаются коммерческие рейсы. Туда, где небо встречается с радиационным туманом. Туда, где пропал ее отец.

*«Отказ системы навигации»,* — сочувственно прошептал Диспетчер прямо в висок. — *«Мы сбились с курса, борт один-пять. Возвращаемся на базу».*

Анна сжала посадочный талон в кулаке так, что глянцевый картон врезался в кожу. Экзистенциальный холод спальни проник под ребра. Кто-то методично уничтожал прошлое ее семьи, упаковывая каждое убийство в саван абсолютного порядка. И самое страшное заключалось в том, что логика этого безумия была ей понятна. Пугающе, тошнотворно понятна.

Глава 3. Пыль на эполетах

Кондиционер в кабинете начальника убойного отдела гнал воздух с таким надрывом, словно пытался выкачать из помещения остатки кислорода вместе со здравым смыслом. Анна сидела во втором ряду, закинув ногу на ногу, и методично разламывала пластиковую трубочку от кофе. Хруст полимера был единственным живым звуком в этом аквариуме корпоративной мертвечины.

На экране проектора за спиной полковника Малинина переливались слайды презентации. «Серия "С"». Так они окрестили дело для внутренней отчетности. С — значит «Сон». Или «Скальпель». Или «Слепота» — именно ею страдало все управление.

— Таким образом, по состоянию на ноль восемь ноль-ноль текущего дня, — голос Малинина звучал как несмазанный поршень, — у нас четыре эпизода. Общий знаменатель отсутствует. Связи между жертвами не прослеживается ни по линии бизнеса, ни по линии личных отношений. География расплывчата. Профиль убийцы не бьется. В базе данных МВД совпадений по почерку нет. Интерконтинентальная база Интерпол выдает чистый лист. Мы работаем вслепую.

Анна закатила глаза так медленно, что это движение могло показаться просто игрой света на ее роговице. Работают вслепую. Какая интеллектуальная честность. Они работали бы вслепую, даже если бы маньяк оставил на каждой подушке свою визитную карточку, написанную кровью девственницы. Управление давно превратилось в бюро ритуальных услуг для статистики. Главное — закрыть висяк до конца квартала, перевести его в разряд глухарей и забыть о существовании человеческой боли.

Она обвела взглядом коллег. Майор Сомов теребил свои седые усы, явно думая о том, успеет ли он сегодня на дачу выкопать картошку. Капитан Тер-Григорян гипнотизировал свой смартфон под столом, лайкая фотографии чьих-то завтраков. Это были не ищейки. Это были смотрители кладбища, которые возмущались тем, что покойники продолжают прибывать и портить им идеальный порядок могильных рядов.

— У кого есть мысли? — Малинин обвел тяжелым взглядом подчиненных.

Тишина стала густой, как мазут.

Анна подняла руку. Не ту вежливую академическую ладонь, которую поднимают отличницы. Она выбросила вверх правую руку резким, рваным жестом человека, которому надоело терпеть физическую пытку чужим идиотизмом.

— Да, Шмель, — неохотно кивнул полковник.

— Мыслей нет, — громко сказала Анна, перекрывая гул вентиляции. — Есть факты. Факт первый: игольник высокого давления. Иглы вытаскиваются из тела гидравлическим экстрактором или вообще растворяются био-полимером через двенадцать часов. Поэтому Леван находит только микроцарапины на кости. Факт второй: газовая смесь. Аргон вызывает эйфорию и мгновенную потерю сознания. Жертвы умирают счастливыми. Им снится полет. Факт третий: одеяло. Одеяло натянуто с силой двадцать ньютонов. Углы заправлены под матрас хирургическим узлом. Это не попытка скрыть улики. Это эстетический акт. Мы имеем дело не с мясником. Мы имеем дело с инженером-конструктором, страдающим тяжелой формой обсессивно-компульсивного расстройства на фоне баротравмы.

Она говорила ровным, монотонным голосом, глядя прямо в переносицу Малинину. Ее презрение было осязаемым. Оно висело в воздухе невидимыми каплями кислоты.

— Инженер-кто? — переспросил Сомов, перестав крутить ус. — Ань, ты опять свои скандинавские нуары на ночь читала?

— Я читала протоколы вскрытия, старый ты пень! — отрезала она. — Идите в морг к Гафурову. Пусть он даст вам понюхать легкие третьего жмура. Там озона больше, чем над Антарктидой после грозы. Ваш маньяк работает в скафандре. Или в камере декомпрессии. Он помешан на высоте. На чистоте падения. Вы ищете алкаша с обрезом, а вам нужен человек, который знает разницу между аргоном и азотом!

Малинин побагровел. Его шея пошла пятнами, напоминая некачественный мрамор.

— Старший инспектор Шмель, — процедил он, ударив пухлой ладонью по столу. Звук получился влажным, чавкающим. — Если я еще раз услышу этот тон и эти домыслы без доказательной базы, я отправлю вас дышать озоном в психиатрическое освидетельствование! Мне нужны мотивы! Где мотив, Шмель? Зачем старшему инженеру секретного КБ стрелять в пенсионера-донора спермы?! Между ними пропасть в сорок лет и три административных округа! Нет связи! Без связи нет дела!

— Связь всегда есть, — прошипела Анна себе под нос, снова начиная ломать трубочку. Острый край пластика впился в подушечку большого пальца. Выступила капелька крови. — Просто ваши мозги заржавели на уровне райотдела восьмидесятого года. Вы думаете связями банковских счетов. А нужно думать связями распада атомов.

Она встала. Движение было резким. Стул позади нее отъехал назад с мерзким скрежетом ножек по линолеуму.

— Куда? — рявкнул Малинин.

— На место преступления. К жене инженера. Ваша статистика пахнет формалином, товарищ полковник. От нее тошнит.

Она развернулась и направилась к выходу, чеканя шаг. Высокие каблуки ее ботинок вбивали каждый слог в дешевое покрытие пола. Презрение Анны к коллегам не было профессиональной спесью. Это была защитная реакция хищника, запертого в вольере с домашними кроликами. Она видела структуру хаоса, математику безумия, красоту идеальной траектории пули, входящей точно в ствол мозга. Для нее каждое убийство было симфонией. Для них — ошибкой в бухгалтерской книге.

В коридоре ее перехватил Илья Громов. Он буквально выскочил из кабинета брифинга следом, едва не сбив с ног секретаршу начальника с пачкой рапортов.

— Анна Марковна, подожди! — Илья схватил ее за локоть. Пальцы у него были горячими и потными. Анна дернула рукой, стряхивая его прикосновение, как стряхивают паука.

Илья замер. Его лицо, обычно излучающее оптимизм выпускника юрфака, сейчас было бледным и серьезным. Форма сидела на нем безупречно, галстук затянут идеально. Он выглядел как рекламный проспект управления, воплощенный в плоть. Идеальный фасад, за которым скрывалась абсолютная пустота.

— Ты перегибаешь, — тихо сказал он, оглядываясь на стеклянные двери приемной. — Малинин тебя сожрет и не подавится. «Баротравма», «барокамера»… Аня, мы оперуполномоченные, а не физики-ядерщики. Нам нужен свидетель. Нужен ствол. Нужны пальчики. А у нас ничего. Зеро. Голый вакуум.

Анна остановилась посреди людного коридора. Мимо сновали стажеры, протискивались следователи прокуратуры с папками уголовных дел. Жизнь управления текла своим чередом — бессмысленная суета насекомых в гниющем яблоке. Она посмотрела на Илью сверху вниз. Несмотря на то, что они были почти одного роста, ей казалось, что она смотрит на него с борта заходящего на посадку бомбардировщика.

— Твой «вакуум», Илья Сергеевич, называется отсутствием шаблонного мышления, — произнесла она ледяным тоном. — Ты хочешь ствол? Отлично. Поезжай на улицу Строителей, там вчера ночью пьяный слесарь палил из травмата в жену. Вот тебе твой ствол. Гильзы, пороховые газы, свидетели-соседи. Банально. Понятное зло. Ты раскроешь его за два часа, получишь премию квартальную и пойдешь пить свое крафтовое пиво. Растиражируешь отчет в СМИ. Герой.

Она сделала шаг вперед, вторгаясь в его личное пространство. Запах ее духов — горький полынь и холодный металл — ударил ему в нос.

— А здесь, — она тнула пальцем в сторону дверей конференц-зала, откуда они вышли, — происходит нечто иное. Здесь некто переписывает законы баллистики и физиологии. Он убивает людей газом, который используют для сварки титановых сплавов, и укрывает их, как кукол в кукольном доме. И если твоя линейка слишком коротка, чтобы измерить глубину этой ямы, это не значит, что ямы не существует. Это значит, что ты просто карлик.

Илья вспыхнул. Румянец проступил на его скулах яркими лихорадочными пятнами. Он отступил на полшага, но гордость заставила его выпрямить спину.

— Карлик, значит? — его голос зазвенел от обиды. — Хорошо. Давай поговорим о фактах, великий аналитик. Факт: окно открыто. Факт: ноябрь месяц. Факт: жена спит в соседней комнате. Зачем открывать окно при работающем отоплении? Чтобы простудиться? Или…

— Чтобы создать тягу, — перебила Анна. — Газ тяжелее воздуха. Аргон стелется по полу. Окно создает микровсасывание. Газ уходит в атмосферу, не оставляя следа в легких супруги. Чистый выхлоп. Идеальное преступление требует идеального знания аэродинамики замкнутых пространств. Но куда тебе понять физику конвекции, ты же юрист. Для тебя закон — это параграф УК, а не закон Бойля-Мариотта.

Она обошла его, намереваясь уйти к лестнице. Ей физически необходимо было выйти на улицу, вдохнуть сырой осенний смрад города. Воздух управления вызывал аллергию.

— Подожди! — Илья догнал ее в три шага и снова встал на пути. Теперь в его глазах не было обиды. Только страх. Страх перед ней. — Ладно. Допустим, ты права. Допустим, наш парень — гребаный космонавт-терминатор. Что мне писать в плане следственных мероприятий? «Опросить сотрудников ЦУПа?» «Запросить списки экипажа МКС?»

— Напиши правду, — устало бросила Анна. — Напиши, что следствие зашло в тупик из-за отсутствия органического материала на месте происшествия. Напиши, что требуется привлечение экспертов-взрывотехников для анализа микрочастиц металла, потому что наши криминалисты дальше своего носа не видят. Напиши запрос в Росавиацию. Проверь списки выпускников аэроклубов за последние тридцать лет. Свяжись с архивами закрытых конструкторских бюро. Сделай хоть что-нибудь, что выходит за рамки допроса дворника-таджика!

— Я написал, — вдруг тихо сказал Илья. — Сразу после второго трупа. Пришел ответ из канцелярии. Отказ. Формулировка: «Нецелевое расходование ресурсов оперативного состава ввиду низкой социальной опасности фигуранта». Знаешь, кто подписал? Твой дружок из главка. Полковник Зимин. Тот самый, который похлопывал тебя по плечу на похоронах твоего первого мужа.

Анна застыла. Кровь отлила от ее лица, делая кожу пергаментной, неживой. Веснушки, которых почти никто никогда не видел, выступили на переносице четкими рыжими точками.

Зимин.

Человек, который вел внутреннюю проверку по делу ее отца. Человек, который лично закрывал проект «Купол».

— Повтори, — выдохнула она.

— Ты слышала, — Илья перешел в наступление, пользуясь ее секундной слабостью. — Никто не будет поднимать архивы Минобороны ради четырех мертвых пенсионеров. Никому не нужна теория заговора с участием дирижаблей-призраков. Тебе ясно? Приказ руководства: работать по земле. Искать бытовуху. Ревность. Деньги. Долги. Найди мне любовницу этого инженера. Найди мне его обиженного сына-наркомана. Найди мне человеческий мусор, Аня. Потому что другого мусора нам собрать не дадут.

Он смотрел на нее выжидающе. Это был ультиматум. Либо она надевает маску нормального копа и идет искать шлюху, либо система перемелет ее в пыль и выплюнет удостоверение в корзину для бумаг.

Анна молчала долго. Слишком долго для оживленного коридора. Казалось, она вообще перестала дышать. Ее взгляд был устремлен сквозь стену, сквозь здание управления, сквозь бетонный панцирь мегаполиса куда-то туда, где вечная осень перемешивалась с серым небом. Она искала траекторию. Выход из пике.

— Хорошо, — наконец произнесла она. Слово прозвучало как треск лопающегося стекла. — Будет тебе человеческая грязь.

Она резко повернулась и пошла обратно к кабинету Малинина. Илья растерянно смотрел ей вслед, ожидая продолжения диалога, каких-то дальнейших инструкций. Но Анна шла пустой походкой автомата.

Она вошла в кабинет, не постучав. Малинин поднял голову от бумаг, недовольно шевельнув бровями.

— Нашла язык? — буркнул он. — Кто там у него? Секретарша? Домработница?

Анна подошла к его столу. Наклонилась, опираясь обеими руками о столешницу. Дерево жалобно скрипнуло под тяжестью ее тела. Она приблизила свое лицо к лицу полковника так близко, что тот почувствовал запах ее кофе и чего-то еще — острого, животного запаха загнанного в угол зверя.

— Лучше, — улыбнулась она. Улыбка была похожа на порез от бумаги — тонкая, бескровная, опасная. — Убитый инженер пять лет назад отсудил у своей родной матери квартиру. Старухе семьдесят восемь. Живет в хрущевке на окраине. Сын платил ей мизерные алименты, чтобы поскорее дождаться наследства. Они судились год. Ненавидят друг друга люто.

Малинин моргнул. Профессиональный хватательный рефлекс сработал мгновенно.

— Мотив, — прохрипел он. — Наконец-то. Мать?

— Именно. Старая, выжившая из ума бабка. Купила пневматический строительный пистолет. Пришла мириться. В ссоре нажала на спуск. Игла пробила затылок. Испугалась. Поправила мужу подушку, накрыла одеялом, перекрестила и ушла. Окно открыла специально, начитавшись детективов, чтобы запутать следствие. Чистосердечное признание гарантируем к вечеру. Психологический профиль совпадает: истерика, чувство вины, возраст старше пятидесяти пяти. Идеально ложится в вашу статистику, товарищ полковник.

Анна выпрямилась. Достала из внутреннего кармана блокнот, вырвала страницу с какими-то расчетами и положила на стол.

— Адрес бабки. Фамилия адвоката. История болезни — подозрение на деменцию. Езжай, Илья, — она даже не взглянула на напарника, продолжая смотреть на Малинина. — Забирай старуху. Ломай ее. Она сломается, у нее остеопороз костей и психики. Дай прессе заголовок: «Сын разбогател и поплатился». Закрывайте дело. Засчитывайте палку. Можете вешать медальки.

Она развернулась на каблуках и вышла из кабинета, оставив двух мужчин переваривать эту чудовищную, наглую, абсолютно бездоказательную ложь.

В коридоре ее снова ждал Илья. Он стоял, прислонившись к стене, и курил электронную сигарету. Пар клубился вокруг его головы, как нимб дешевого святого.

— Ты ведь только что придумала это, — сказал он утвердительно. В его голосе не было восхищения. Была усталость. — Прямо сейчас. Взглядом. По тому, как дрожали пальцы у жены убитого, когда она показывала фото свекрови.

— Люди предсказуемы, Громов, — Анна взяла у него сигарету и сделала глубокую затяжку. Горло обожгло синтетической малиной. — Особенно плохие люди. А мать, ненавидящая сына за жилплощадь — это базовый код человечества. Самый низменный уровень файловой системы. Тебе должно быть комфортно в этой среде. Копайся.

Она вернула ему сигарету. Пальцы их соприкоснулись. Илья вздрогнул.

— А если это не она? — спросил он совсем тихо. — Если мы сейчас уничтожим жизнь сумасшедшей старухи ради красивой цифры в отчете? Если настоящий убийца сейчас пакует сумку для пятого акта твоей чертовой симфонии?

Анна смотрела на него долгим, изучающим взглядом. В ее зрачках отражался мигающий свет дежурного освещения.

— Значит, у меня будет время закончить брифинг, пока ты будешь выбивать признание, — ровно ответила она. — Делай свою работу, Илья. Иди арестовывать фурий домашнего ада. А мою часть физики оставь мне.

Она оттолкнулась от стены и пошла прочь по коридору, чувствуя лопатками его тяжелый, полный бессильного отчаяния взгляд. Конфликт был исчерпан. Победила пустота. Анна солгала начальству, подставила невиновную и предала собственные принципы расследования. Все ради того, чтобы сохранить за собой право оставаться внутри этого тихого, стерильного ужаса. Ради того, чтобы следующей ночью снова услышать щелчок игольника в собственной голове и почувствовать, как руки сами выводят штурвал на критический угол атаки.

Она спустилась по лестнице, миновала вертушку КПП, толкнула тяжелые стеклянные двери управления и нырнула в промозглое утро мегаполиса. Холодный ветер принял ее в свои объятия. Анна достала из кармана блистер с таблетками транквилизатора, выдавила одну на сухую ладонь и проглотила, не запивая.

Презрение давалось ей дорогой ценой. Каждое столкновение с чужой глупостью обнажало острые края ее собственного безумия. И чтобы эти края не прорезали кожу, приходилось заливать их цинизмом. Но запас прочности был конечен. Эпоха полураспада вступала в фазу цепной реакции.

Глава 4

Замок входной двери щелкнул с сухим, механическим звуком, который в любой другой квартире показался бы обыденным. Здесь же он прозвучал как лязг герметичного затвора батискафа, опускающегося на дно Марианской впадины. Анна Шмель шагнула внутрь, и мир за ее спиной перестал существовать. Тяжелая стальная дверь отрезала звуки улицы, запах сырого асфальта и фальшивую озабоченность Ильи Громова. Осталась только вакуумная тишина.

Квартира встречала ее темнотой и холодом. Это не было жилище человека. Это был склеп для функционирующего сознания, бетонный саркофаг, куда тело приходило умирать между рабочими сменами.

Первое, что ощущалось — отсутствие воздуха. Окна были закрыты наглухо, рамы проклеены по периметру черным промышленным скотчем. Вентиляция давно забита строительной пылью еще со времен сдачи дома. Анна дышала собственными выдохами, многократно пропущенными через фильтры легких. Запах стоял густой: смесь старой бумаги, остывшего металла и специфической химической сладости разлагающихся полимеров. Так пахнет внутри системного блока, из которого забыли вынуть батарейку после короткого замыкания.

Она сделала два шага вперед. Подошвы ботинок утонули в густом ворсе ковролина цвета графитовой пыли. Этот цвет был выбран намеренно. На нем была невидима грязь. На сером невозможно отличить уличную сажу от собственной душевной копоти.

Анна бросила кожаную сумку на пол. Она упала бесшумно, словно камень в свинцовую воду. Плечи инспектора опустились. Механические распорки, державшие позвоночник прямым последние двенадцать часов, отключились. Она сгорбилась, став ниже ростом, старше, прозрачнее.

Первым делом она прошла на кухню. Не включая свет — зрительный нерв требовал отдыха от мерцания люминесцентных ламп управления и мертвенно-белых софитов морга — она открыла шкафчик над раковиной. Дверца скрипнула петлями, которые никто никогда не смазывал. Смазка — это проявление жизни, а жизнь здесь была нежелательным гостем.

На полке лежали они. Ряд пластиковых прямоугольников.

Пустые блистеры от снотворного.

Они были выстроены в идеальную шеренгу, ребром к ребру, образуя пугающую геометрическую композицию. Около сорока ячеек. Сорок выпотрошенных жизней ночи. Анна провела пальцем по алюминиевой фольге тыльной стороны упаковки. Гладкая, холодная поверхность. Там, где когда-то покоилась таблетка зопиклона, теперь зияли рваные дыры с зазубренными краями — следы зубов.

Она давила их коренными зубами, не глотая сразу. Раздавливала в порошок, чтобы ускорить всасывание слизистыми, обмануть печень, нырнуть в вязкую, глухую пустоту хотя бы на девяносто минут. Девяносто минут без падения. Без запаха аргона. Без голоса Диспетчера, комментирующего угол наклона штурвала.

Счет. Она всегда вела счет. Сегодняшний день — двадцать четвертое октября. Значит, этот ряд начался примерно три недели назад. До этого был другой ряд, выброшенный в мусоропровод. А до него — еще один.

Ее аптечка напоминала склад фармакологического концерна перед банкротством. Реланиум. Донормил. Мелатонин в дозировках, способных усыпить стадо бегемотов. Феназепам старого советского образца, от которого челюсти сводило судорогой так, что утром приходилось разжимать их пальцами. Ничего не работало. Сон отказывался приходить добровольно. Он знал, что его там ждут. И сон боялся Анны больше, чем она боялась бодрствования.

Она захлопнула дверцу шкафа. Звук удара дерева о дерево эхом отразился от кафеля.

Тишина снова сомкнулась над головой.

Из кухни коридор вел прямо в единственную жилую комнату. По пути Анна проходила мимо ванной. Дверь была приоткрыта ровно на семь сантиметров. Из темноты тянуло запахом мокрой извести и дешевого освежителя воздуха «Хвоя». Запах искусственного леса, пытающегося замаскировать запах канализации.

Но Анна туда не пошла. Ее путь лежал дальше. К главной точке экзистенциального ужаса этой квартиры.

Зеркало висело в простенке между окном и книжным стеллажом. Огромное, в полный рост, заключенное в тяжелую раму из черного пластика, имитирующего карбон. Оно занимало слишком много места. Оно доминировало над пространством, высасывая из комнаты остатки объема.

В квартирах нормальных людей зеркала служат для коррекции реальности: поправить галстук, стереть помаду с зуба, убедиться, что стрелка на колготках не убежала вверх. Зеркало Анны служило порталом. Черной дырой, заглядывать в которую дольше трех секунд было физически больно.

Она остановилась в метре от своего отражения. Стоять ближе запрещал внутренний протокол безопасности.

Свет падал сбоку — тусклый серый луч вечной осени, пробивающийся сквозь неплотно задернутую штору блэкаут. Луч выхватывал из полумрака фрагменты пространства, но лицо оставалось в тени. Именно поэтому она могла позволить себе смотреть. Пока.

Руки сами собой потянулись к шее. Пальцы коснулись кожи. Холодные, дрожащие пальцы. Она начала медленно расстегивать пуговицы на водолазке. Одну. Вторую. Третью. Ткань расходилась, обнажая бледную, почти синюшную кожу ключиц.

Анна смотрела на свои плечи. Левое плечо было чуть выше правого — профессиональная деформация инспектора, привыкшего носить наплечную кобуру годами. Между лопатками залег глубокий желвак мышечного спазма. Позвоночник просвечивал под кожей тонкой, угрожающей линией. Она выглядела как чертеж человеческого тела, выполненный углем на пергаменте мертвеца. Истощение доходило до той стадии, когда плоть начинает отказываться питать саму себя.

— Три секунды, — прошептала она пересохшими губами. Голос звучал как наждачная бумага. — Правило номер один. Не смотри в глаза.

Она знала, что если поднимет взгляд, если переведет фокус с своих рук на собственное лицо, произойдет декомпрессия. Иллюзия контроля рухнет. Тот, кто смотрит изнутри зеркала, не имеет ничего общего с инспектором уголовного розыска Анной Шмель.

Там, за тонким слоем серебра на задней поверхности стекла, жила другая. Сущность, которая носила ее одежду, спала в ее постели и методично убивала мужчин и женщин старше пятидесяти лет. Анна дневная строила свою личность на отрицании. Она верила, что если будет достаточно презирать коллег, достаточно жестко допрашивать свидетелей и достаточно мало спать, то тьма останется запертой в подвалах подсознания. Но зеркало разрушало эту броню за две секунды.

*«Контроль давления в норме»,* — прошелестел знакомый баритон Диспетчера, на этот раз исходящий, казалось, прямо из глубины зеркального полотна.

Анна вздрогнула. Плотнее сжала края воротника водолазки. Нужно одеться. Нагота делала уязвимой даже ту жалкую оболочку эго, которая у нее осталась.