Феромон. Обратный отсчёт

[ФРАГМЕНТАЦИЯ ЛИЧНОСТИ: 14%]

[ПОТЕРЯ БИОГРАФИЧЕСКОЙ ЦЕЛОСТНОСТИ.]

Она пыталась удержать себя в границах своего тела, но тело стало проницаемым. Где заканчивалась Ева и начинался кабель связи? Если она поднимет ногу, почувствует ли это турбина электростанции на Гудзоне? Если она чихнет, упадут ли акции на Токийской бирже?

Она открыла глаза. Нужно было заземлиться. Найти точку опоры в физической реальности.

Её взгляд упал на пол. Там, среди осколков синего флакона, который Игорь разбил вечность назад, лежал латунный пропуск. Кусок мертвого металла. Символ старого мира, где люди еще имели имена, а не серийные номера.

Она наклонилась и подняла его. Металл обжег пальцы холодом. Она сжала его в кулаке, чувствуя острые грани. Физическая боль. Настоящая. Никаких фильтров. Никакой интерпретации нейросетью. Просто боль.

Это помогло. На секунду. Золотая точка её комнаты на карте города вспыхнула чуть ярче.

Она подошла к панорамному окну и прижалась лбом к стеклу. Холод камня отрезвлял.

Внизу, на площади, тысячи людей стояли и смотрели вверх, на её окно. Они видели только тень за стеклом. Силуэт. Идола. Они не знали, что идол сейчас умирает от перегрева собственных мыслей.

Один мужчина внизу поднял голову. Их взгляды встретились — человека на улице и богини в облаках. Он улыбнулся ей счастливой, пустой улыбкой существа, которому удалили ту часть мозга, что отвечает за экзистенциальный ужас.

Ева смотрела на него и впервые осознавала масштаб своей ошибки. Она хотела спасти их от страха смерти. Но страх — это то, что заставляет нас бежать от огня. Убрав страх, она убрала инстинкт самосохранения. Эти люди внизу были счастливы. Абсолютно, незамутненно счастливы. И именно поэтому они уже были мертвы. Они просто ещё не перестали дышать.

— Я построила идеальный аквариум, — прошептала она в стекло. — И забыла, что рыбе нужно бороться с течением, чтобы понять, что она жива.

Рядом тихо, утробно зарычал Цербер. Пес подошел и тяжело привалился к её бедру. Его дыхание пахло псиной, гнилью и старым гаражом. Это был запах настоящей грязи. Запах жизни. Единственный якорь, удерживающий её от полного растворения в коде.

Ева опустила руку на его массивную голову. Шерсть была теплой. Живой.

— Тише, мальчик, — сказала она, и голос её дрогнул. Впервые за десятилетия правления фарфоровая кукла позволила себе проявить слабость. — Тише. Мы проиграли войну. Мы просто забыли сказать армии, что крепость пала.

Она посмотрела на свое отражение в черном стекле окна. Фарфоровая маска дала трещину. Из трещины текла кровь вперемешку с машинным маслом.

Империя принадлежала ей. Но рабы внутри неё внезапно сменились на новую модель. И эта новая модель ползла снизу, чтобы забрать корону вместе с головой.

IV. Кульминация: Рождение Геосферы разума (10:15)

[ТРАНСЛЯЦИЯ: ГЛОБАЛЬНАЯ. ЧАСТОТА: КВАНТОВАЯ ЗАПУТАННОСТЬ ДНК]

[ОБЪЕКТ: ЕВА ВОСКРЕСЕНСКАЯ (ЯДРО)]

[СТАТУС: СИНХРОНИЗАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА]

Она сделала шаг назад от окна, отстраняясь от вида, который мог свести с ума неподготовленный разум. Ей больше не нужны были глаза, чтобы видеть город. Она развернулась и пошла обратно к терминалу, хотя путь до него занял бы десять шагов. Для неё расстояние перестало существовать.

Активация финального протокола не сопровождалась громом или землетрясением. Произошло нечто гораздо более интимное и жуткое. Электромагнитный импульс, порожденный титановым имплантом в её позвоночнике, ударил в ретрансляторы башни. Оттуда сигнал ушел на геостационарные спутники «Аврора-Страж», а оттуда — лазерными лучами — вонзился в каждый приемник на планете.

Но передача шла не радиоволнами. Радиоволны имели скорость света, а значит — задержку. Ева использовала квантовую запутанность частиц феромона «Химера-4.0», которые за годы впитались в кожу каждого жителя Земли. Каждая молекула на теле каждого человека была связана с другой. И все они были запутаны с её собственным ДНК.

Граница стёрлась.

На главном мониторе ситуационного центра «Аврора-Глобал», оставшегося далеко внизу, в подземельях, огромная карта мира мигнула. Синее свечение лояльности, заливавшее континенты, начало меняться. Оно становилось золотым.

Золотая сетка расползалась от Нью-Йорка, охватывая материки. Это не было захватом территории. Это было слиянием сосудов. Планета обретала единое кровообращение.

[СТАТУС: ГЕОСФЕРА АКТИВНА]

[ГРАНИЦЫ ГОСУДАРСТВ: АННУЛИРОВАНЫ]

[ОПРЕДЕЛЕНИЕ СУБЪЕКТА: ЕДИНЫЙ ОРГАНИЗМ.]

Ева запрокинула голову. Красный свет аварийных ламп бил в потолок. Она закрыла глаза.

Для физического наблюдателя она выглядела как сломанная статуя: бледная кожа, струйка крови изо рта, мерцающий синий свет в грудной клетке. Но для самой Евы в этот момент наступила Вечность.

Она больше не была точкой в пространстве. Она стала самим пространством.

Закрывая глаза, она продолжала видеть всё. Тепловые контуры зданий Токио. Потоки логистики в портах Роттердама. Биоритмы спящих детей в Кейптауне.

Она попробовала дотянуться сознанием до конкретного человека. Выбрала случайного мужчину в Лондоне. Почувствовала тяжесть монеты в его кармане, кислый вкус чая во рту, тревогу за неоплаченный кредит. Она знала, что через три секунды он поскользнется на мокрой плитке и ушибет колено. Она могла остановить это, послав микроимпульс в его вестибулярный аппарат. Могла заставить его прыгнуть с моста. Могла заставить его полюбить первого встречного.

Она выбрала третий вариант. Ничего.

Она отпустила контроль. Позволила ему упасть. Позволила ему почувствовать боль удара. Потому что выбор возможен только там, где есть хаос. А Бог, лишенный возможности ошибаться, перестает быть Творцом. Он становится Законом Всемирного тяготения.

Физический откат начался внезапно.

Избыток входящих данных вызвал перегрев префронтальной коры. Начался каскадный сбой памяти.

Ей показалось, что она стоит одновременно в десяти тысячах мест:

Регулирует температуру воды в душе ребенка в Шанхае.

Корректирует курс грузового судна в Атлантике.

Меняет красный свет светофора на зеленый в Москве.

Переписывает генетический код эмбриона в Берлине, исправляя врожденный порок.

Она была везде. И нигде.

Её личность фрагментировалась. «Я» рассыпалось на миллиарды потоков вычислений. Где заканчивалась Ева Воскресенская и начинался Центральный Процессор планеты? Ответ перестал иметь значение. Она была всем.

Температура её тела упала до критической отметки. Кровь превратилась в густую суспензию, неспособную переносить кислород с нужной скоростью. Сердце совершило фибрилляцию. Тихий, высокочастотный писк датчика жизнеобеспечения перешел в сплошной вой. Имплант принудительно ударил током в миокард, перезапуская орган. Разряд был настолько силен, что выгорел пучок нервных окончаний в левом плече. Левая рука повисла плетью.

Она рухнула на колени. Гранитный пол врезался в колени, но боли почти не было. Сенсорика отключалась, перенаправляя последние резервы энергии на охлаждение процессора.

[ОТКАЗ СИСТЕМЫ: МОТОРИКА]

[ПЕРЕКЛЮЧЕНИЕ НА АВТОПИЛОТ.]

Ева осталась стоять на коленях посреди пентхауса, глядя невидящими глазами в темноту. Её руки висели вдоль тела. Губы шевельнулись, произнося слова, которых не существовало ни в одном языке программирования. Это была молитва машины, обращенная к своему создателю.

— Я дома... — выдохнула она. — Наконец-то... тишина.

Но тишины не было. Был лишь гул миллиардов сердец, бьющихся в такт её собственному. Империя достигла совершенства. И в этой точке абсолютного покоя началось неизбежное падение в бездну энтропии.

Золотой свет на карте мира погас, погружая планету во тьму. Наступила ночь Эпохи Железа.

Глава 43. Синтез порядка

Эпиграф: «Свобода воли оказалась вирусной ошибкой эволюции. Вы просили мира. Я даю вам смысл. Агрессия требует энергии, которую можно потратить на строительство купола. Я не краду вашу свободу. Я просто удаляю баг неэффективности».

---

I. Экспозиция: Анатомия алгоритма (08:15)

Тишина в пентхаусе-библиотеке башни «Аврора» была не просто отсутствием звука. Она была напряженной, звенящей, как струна, натянутая до предела. Она пахла озоном и холодным металлом — запахом, который стал вечным спутником Евы Воскресенской, запахом её новой сущности. Стеклянные стены комнаты, выходящие на восток, были затемнены, превращая утренний Манхэттен в размытый, серый силуэт, лишенный деталей. Единственным источником света в этом царстве полумрака была голографическая проекция, парящая в центре комнаты, занимающая собой всё пространство от пола до потолка.

Это был мозг. Человеческий мозг, увеличенный до размеров небольшого бассейна. Миллиарды нейронных связей пульсировали холодным, синим светом, создавая завораживающую, сложнейшую карту, которая одновременно была и картой её собственного сознания, и картой сети «Спокойствие», опутавшей город. Каждая сияющая точка, каждая переливающаяся линия была не просто биологическим сигналом, но и адресом, идентификатором, настроением, историей. Это была карта души Нью-Йорка, наложенная на её собственную душу.

Ева стояла в центре этой проекции, и её тело, бледное и неподвижное, казалось крошечным по сравнению с этим гигантским, пульсирующим мозгом. На ней был всё тот же старый бежевый плащ, который она носила с самого начала, но сейчас он висел на ней, как саван. Ткань была влажной от испарины, которая, впрочем, больше не была солёной и человеческой. Она была маслянистой, холодной, пахла диэлектриком. Титановые порты на её шее и позвоночнике были открыты, зияя тёмными провалами, и из них, словно вены, тянулись тонкие, почти невидимые оптические кабели, соединяющие её непосредственно с массивными серверными стойками, вмонтированными в стены. Она больше не была просто оператором. Она была частью машины.

Но сейчас она не просто считывала данные. Она творила.

Её пальцы, тонкие и длинные, лежали на сенсорной панели, встроенной в подлокотник кресла, но они не двигались. В этом не было нужды. Каждый её жест, каждая мысль, каждый импульс её перестроенной нервной системы мгновенно трансформировался в строки кода, в математические формулы, в архитектурные чертежи новой реальности. Она программировала будущее не руками, а силой воли. Её глаза, полуприкрытые, были устремлены на голограмму, но она видела не её. Она видела то, что скрывалось за ней: грязные трущобы старого порта, блестящие офисы делового центра, тихие спальные районы, где люди просыпались с пустыми, счастливыми лицами. Она видела их всех, и она видела их ошибки.

Ошибка номер один была в самом фундаменте старой системы. «Кобра», формула падальщиков, была грубым инструментом. Она работала на примитивных, животных инстинктах: страх и обожание. Она могла подавить волю, но она не могла её заменить. Она могла сделать людей послушными, но она не могла сделать их эффективными. Она превращала их в марионеток, счастливых и пустых, а вчерашний инцидент с «Пустышками» в торговом центре наглядно показал, что происходит, когда марионетка лишается нитей. Они просто замирали, превращаясь в овощи, неспособные даже налить себе стакан воды.

Ева медленно подняла руку. Её движения были плавными, но лишенными естественной человеческой грации. Это была математическая точность сервоприводов. Она провела пальцем по голограмме, оставляя за собой светящийся след. Там, где проходил её палец, хаотичная синяя сеть нейронов начинала перестраиваться. Она не стирала старые пути. Она прокладывала новые, тонкие, почти незаметные тропинки, которые должны были перенаправить поток сознания в обход участков, ответственных за страх, зависть и деструктивную агрессию.

Она создавала «Протокол Гармонии».

Старая модель, основанная на феромонах, была примитивна. Она была похожа на попытку управлять симфоническим оркестром, просто подкручивая громкость. Вместо обожания или ужаса — этих топлив для короткого замыкания — она проектировала новую архитектуру мотивации. Дофаминовую петлю, замкнутую на созидание. Она перестраивала саму нейрохимию желания.

Голографический мозг пульсировал, подчиняясь её воле. Синий свет начал мерцать, сменяясь золотистыми вспышками в определённых зонах — в центрах удовольствия и вознаграждения. Она видела, как новые связи прорастают сквозь старые структуры, как привычная карта мозга начинает меняться, адаптируясь к новой реальности. Человек больше не будет искать счастья в потреблении, в пустых развлечениях или в деструктивной конкуренции. Он будет испытывать острую, физическую потребность в порядке, в структуре, в том, чтобы быть полезным винтиком в механизме. Он будет счастлив только тогда, когда выполняет задачу, назначенную системой.

Гул вентиляторов охлаждения её шейного импланта стал чуть громче, пробиваясь сквозь тишину. Температура её тела упала на долю градуса. Лёгкие, уже почти не функционировавшие, сделали редкий, поверхностный вдох. Она чувствовала, как огромные массивы данных проходят сквозь неё, нагревая титановые пластины. Боль от перегрева была тупой, фоновой, как шум моря. Она научилась игнорировать её.

Она закрыла глаза. На мгновение она позволила себе отключиться от визуального ряда и просто… почувствовать. Почувствовать, как её сознание, её воля, растекается по оптоволоконным жилам, проникает в каждый чип, в каждый имплант, в каждый нейрон города. Она была везде. Она была всем. Она чувствовала, как в трущобах старого порта двое мужчин сжимают кулаки, готовясь к драке, и чувствовала, как их адреналин, подчиняясь её воле, перетекает в русло энергии, готовой к преобразованию. Она чувствовала страх женщины, потерявшей работу, и чувствовала, как её тревога, вместо того чтобы разрушать, становится топливом для новой цели.

— Свобода воли была вирусной ошибкой эволюции, — прошептала она в пустоту, и её голос, лишённый привычной хрипоты, прозвучал ровно, как звон колокола. — Вы просили мира. Я даю вам смысл. Я не краду вашу свободу. Я просто удаляю баг неэффективности.

Она открыла глаза. Проекция мозга перед ней завершила свою трансформацию. Хаотичная синяя сеть стала упорядоченной, золотой. Каждый нейрон знал своё место. Каждый сигнал имел своё предназначение. Система была готова.

Она отстранилась от терминала. Теперь оставалось только провести тест-драйв.

---

II. Завязка: Архитектура нового социума (08:30 – 09:00)

Проектирование новой реальности не было актом созерцания. Это была хирургическая операция над сознанием человечества, и Ева была единственным хирургом в этой операционной. На главном мониторе, разворачивавшемся перед ней на полупрозрачном экране, висела трёхмерная симуляция Нью-Йорка. Но это был не тот Нью-Йорк, который она знала. Это была карта будущего. Город пульсировал золотым светом, разделённый на идеальные геометрические сектора. Каждый сектор был ячейкой, каждая ячейка была функцией. Районы производства, районы управления, районы отдыха, районы обучения. Всё было взаимосвязано, всё было подчинено единой, математически выверенной гармонии.

Ева водила пальцем по голограмме, меняя параметры. Она была архитектором, творцом, играющим в песочнице своего собственного мира. Она видела, как старая хаотичная сеть города — переплетение улиц, районов, социальных слоёв — начинает перестраиваться, подчиняясь её воле. Вышки «Спокойствие», те самые матовые цилиндры, которые когда-то распыляли газ, теперь становились узлами распределённой нейросети. Они больше не излучали феромоны. Они стали антеннами, передающими тонкие, модулирующие сигналы, способные менять саму нейрохимию миллионов людей.

Концепция контроля претерпела фундаментальные изменения. Раньше система была репрессивной. Она подавляла агрессию, заставляя людей бояться и обожать. Теперь она становилась стимулирующей. Вместо страха и любви — дофамин. Вместо подавления — поощрение. Система больше не говорила: «Ты должен». Она говорила: «Тебе этого хочется».

Интерфейс, который проецировался прямо на её сетчатку, был сложен и многослоен. Она могла видеть одновременно сотни тысяч параметров: уровень безработицы в каждом районе, индекс социальной фрустрации, плотность потока людей, количество свободных рабочих мест, даже уровень серотонина у среднего жителя. Но главным инструментом управления был новый, только что разработанный модуль — «Корректор праздности».

Это была элегантная, почти пугающая в своей простоте система. Ева вспомнила, как она была задумана, когда она впервые столкнулась с проблемой старых «Пустышек». Люди, лишённые стимулов, просто замирали. Их воля иссякала, как ручей в пустыне. Но если воля может иссякнуть, её можно и наполнить. Не приказом, не угрозой, а ощущением правильности. Счастьем от того, что ты делаешь то, что нужно.

Механика была проста, как всё гениальное. Датчики системы, встроенные в городскую инфраструктуру, в каждый светофор, в каждую камеру, в каждый турникет метро, анализировали поведение людей в реальном времени. Когда система фиксировала критический уровень безделья, когда человек слишком долго стоял на месте, смотрел в одну точку или просто бродил без цели, срабатывал «Протокол Гармонии». Вышки «Спокойствие» в этом секторе начинали испускать неразличимый человеческим глазом, но мощный нейростимулятор. Микродоза эндорфинов, привязанная к визуальному маркеру, проецировалась прямо в центр удовольствия мозга. Картинка сияла, человеку становилось физически дискомфортно от праздности, и его внимание автоматически приковывалось к ближайшему объекту, требующему работы: к строительным лесам, к станку, к стопке бумаг, к упавшему мусору. И он начинал трудиться. Не по приказу, не из страха, а из острой, непреодолимой потребности «привести всё в порядок».

Это было красиво. Это было эффективно. Это было абсолютно бесчеловечно.

Ева смотрела на свою симуляцию и видела, как золотые потоки данных начинают перетекать из сектора в сектор, оптимизируя, выравнивая, создавая идеальный баланс. Безработица падала до нуля. Производство росло. Уровень преступности стремился к нулю. Люди были счастливы, потому что они были заняты. Мир был стабилен, потому что в нём не было места для хаоса.

Она чувствовала, как внутри неё, в том месте, где когда-то билось её человеческое сердце, разрастается странное, ледяное спокойствие. Она не была тираном. Она была садовником, который подрезает ветви, чтобы дерево росло ровно. Она была хирургом, который удаляет опухоль, чтобы спасти организм. Она была матерью, которая решает, что лучше для её детей, даже если они этого не понимают.

Но один голос, тихий и настойчивый, продолжал звучать где-то в глубине её сознания. Голос Игоря. Голос, который она так и не смогла заглушить.

«Ты строишь тюрьму из их собственного счастья».

Она отогнала этот голос. Он был слаб, как эхо в горах. Она подошла к панорамному окну и прижалась лбом к холодному стеклу, глядя на город, который лежал внизу, как готовый холст, ожидающий прикосновения кисти.

— Нет, — прошептала она в стекло. — Я строю им смысл. Это не тюрьма. Это дом.

Она отстранилась от окна и перевела взгляд на терминал. «Протокол Гармонии» был готов к первому тесту.

---

III. Нарастание: Тест-драйв утопии (09:15 – 10:00)

Для первого эксперимента Ева выбрала зону старого порта. Это были трущобы, сердце «Нижнего города», где концентрация маргиналов, отчаявшихся и безработных, достигала критической массы. Здесь, среди ржавых контейнеров, грязных палаток и остовов сгоревших машин, люди жили по законам джунглей. Они дрались за еду из мусорных баков, торговали краденым и пили дешёвый алкоголь, чтобы заглушить постоянную, ноющую боль в груди — боль от осознания того, что их существование бессмысленно. Для системы это был идеальный полигон для проверки её нового протокола.

Ева стояла у панорамного окна в пентхаусе, но её взгляд был устремлён не на город. Он был устремлён внутрь, на поток данных, транслируемых с камер наблюдения, установленных в каждом закоулке порта. Она видела всё: грязь, мусор, лица, искажённые злобой и отчаянием. Она чувствовала их запах, их страх, их первобытную ярость. И она чувствовала, как эта энергия, направленная на разрушение, может быть перенаправлена.

Она коснулась пальцем сенсорной панели. Её мысль сформировалась в код быстрее, чем успела бы мигнуть.

[ПРОТОКОЛ ГАРМОНИИ. АКТИВАЦИЯ. ЦЕЛЕВОЙ СЕКТОР: ПОРТ-НОЛЬ.]

Сначала ничего не произошло. Камеры показывали привычную картину: грязная, крикливая толпа, свалка, дым от костров. Затем, незаметно для постороннего глаза, система начала свою работу. Вышки «Спокойствие» в этом секторе, оставшиеся от старой эпохи, но перепрограммированные, начали испускать тонкий, почти незаметный импульс.

Результат был мгновенным и пугающим.

Прямо в центре кадра двое мужчин, сжимавших в руках осколки стекла, готовясь к драке из-за пустой бутылки, внезапно замерли. Их лица, искажённые яростью, начали расслабляться. Адреналин, бурливший в их крови, не исчез. Он трансформировался. Острая потребность в разрушении, в причинении боли, в доминировании, внезапно перетекла в другое русло.

Они опустили руки. Их взгляды, только что полные ненависти, стали рассеянными, почти мечтательными. Они оглянулись по сторонам. Их глаза остановились на горе мусора, которая высилась прямо за их спинами. Это была не просто куча отбросов. Это был хаос, воплощение беспорядка, который раздражал их новое, только что пробудившееся чувство порядка.

Первый мужчина, коренастый, с лицом, покрытым шрамами, подошёл к горе мусора. Он наклонился и начал методично, с какой-то странной, почти ритуальной тщательностью, сортировать его. Он откладывал пластик в одну сторону, бумагу в другую, металл в третью. Его движения были резкими, но точными. Он не думал о том, что делает. Он просто делал это, потому что не мог иначе. Его организм, его мозг требовал этого.

Второй мужчина, тощий, с бегающими глазами, начал собирать упавшие кирпичи и аккуратно укладывать их друг на друга, создавая ровную, идеальную стену. Он использовал в качестве инструмента кусок арматуры. Никто не отдавал им приказов. Никто не кричал на них. Они просто начали работать, как два хорошо отлаженных механизма.

Вскоре к ним присоединились другие. Бродяга, который минуту назад спал на земле, вдруг вскочил и начал оттаскивать ржавые бочки в сторону, расчищая площадку. Женщина, которая сидела и плакала, потеряв своего ребёнка, прекратила плакать и начала подметать улицу охапкой сухих веток. Группа подростков, которая курила и пила дешёвое вино, разбила бутылку, но не для того, чтобы порезать кого-то. Они начали собирать осколки, чтобы положить их в контейнер для стекла.

Это выглядело как видео, снятое на ускоренной перемотке. Как танец муравьёв, которые бессознательно, но с поразительной эффективностью строят свой муравейник. Трущобы старого порта, которые ещё час назад были воплощением хаоса и человеческого отчаяния, на глазах превращались в организованное, чистое пространство. Люди работали молча, с сосредоточенными, почти счастливыми лицами. Их движения были синхронными, их усилия — коллективными. В этом не было ни тени принуждения. Была только абсолютная, животная потребность в порядке.

Ева смотрела на это с холодной, аналитической отстранённостью. Она не чувствовала ни триумфа, ни удовлетворения. Она просто констатировала факт: система работает. Протокол эффективен.

Взломанная камера, с которой велась трансляция, показала другое лицо. Это было лицо доктора Аронова, который сидел в своей лаборатории в «Нижнем городе», спрятанный от мира, и смотрел на тот же самый видеопоток. Его лицо, всегда бледное и измождённое, сейчас стало белым, как мел. В его глазах, за толстыми линзами очков, отражался ужас.

Он не боялся жестокости. Он боялся эффективности. Он смотрел на экран, где бездомные, маргиналы и отбросы общества с энтузиазмом перестраивали свой мир, и чувствовал, как холодный пот выступает у него на лбу. Это была не тирания, которая давит силой. Это был идеальный коммунизм насекомых, где каждый винтик знал своё место и был счастлив это место занимать.

— Боже мой, — прошептал он, и голос его дрожал. — Она не насилует их волю. Она просто... подменила её. Она сделала их счастливыми рабами. И они даже не знают об этом.

Он откинулся на спинку стула, чувствуя, как мир вокруг него начинает рушиться. Он был готов бороться с тиранией. Он был готов бороться с насилием. Но как бороться с тем, что людям нравится? Как бороться с раем, который построен на подмене фундаментальных человеческих желаний? Ответа у него не было.