Разрешить себе

Елизавета Соловей

Разрешить себе

3 Августа

Я тихо открываю дверь в дом, и мне в нос сразу ударяют яркие, до боли знакомые запахи - свежего хлеба, нагретого за день дерева, сухих трав, оливкового масла и чего-то еще, чему я никогда не могла подобрать название.

Наверное, так пахнет дом.

Не квартира, в которой стоят твои вещи. Не место, где ты спишь, оставляешь чашку на столе, машинально бросаешь ключи в одну и ту же миску у двери и каждый месяц оплачиваешь счета.

А настоящий дом - тот, который узнаешь с закрытыми глазами. Тот, по которому сердце начинает скучать гораздо раньше, чем ты сама успеваешь это понять.

Я замираю на пороге. Чемодан остается позади, едва не прижатый дверью.

Из кухни тихо доносится музыка. Старая греческая песня, в которой певица протяжно тянет слова, а между ними слышится легкое потрескивание радио.

Это старенькое радио стояло на одной и той же полке столько, сколько я себя помню. Оно давно потеряло одну из кнопок, антенна держалась под странным углом, а бабушка все равно отказывалась менять его на новое.

Она всегда говорила, что новое будет звучать «слишком чисто».

Раньше я смеялась. Сейчас мне кажется, что понимаю, о чем она.

Бабушка стоит ко мне спиной у кухонного стола. На ней светлое домашнее платье в мелкие синие цветочки и старый фартук, завязанный на талии. Она осторожно достает из печи круглый хлеб, придерживая форму сложенным в несколько раз полотенцем.

Я смотрю на нее и не могу пошевелиться.

За этот год ее плечи будто стали ниже. Седины в волосах заметно прибавилось, а сама она похудела так, что платье теперь свободнее сидит на спине.

Я видела ее каждую неделю по видеосвязи. Правда, половину наших разговоров вместо бабушки мне приходилось рассматривать потолок или ее лоб.

- Ба, я вижу только твой лоб.

- И что не так с моим лбом?

- Ничего. Просто хотелось бы иногда видеть тебя целиком.

- Это мой телефон и мой лоб. Я делаю с ними что хочу.

Экран оказался милосерднее реальности.

Только сейчас я понимаю, насколько сильно она изменилась.

И насколько сильно я по ней скучала.

Боль появляется внезапно. Не острая, а тяжелая, сдавливающая грудь изнутри.

Мне хочется сказать ей все сразу. Что почти каждый раз после наших звонков я чувствовала себя виноватой. Что мне не хватало ее голоса в жизни. Не хватало того, как она гладит меня по голове. Как спрашивает, поела ли я, а через десять минут задает тот же вопрос, словно ответ мог за это время измениться.

Мне хочется сказать, как сильно я ее люблю.

Я приоткрываю рот, но из горла выходит только короткий хрип.

Бабушка слышит и оборачивается.

Несколько секунд просто смотрит на меня.

Полотенце медленно выскальзывает из ее пальцев.

- Дафна…

Я улыбаюсь. Получается криво, потому что глаза уже начинает щипать.

- Привет, ба.

Она закрывает рот ладонью.

- Господи…

Глаза моментально наполняются слезами.

- Сюрприз.

- Боже, Дафна… Ты… Почему ты здесь? Мы же разговаривали три дня назад!

- Потому что тогда это уже не было бы сюрпризом.

Она делает несколько быстрых шагов и почти врезается в меня. Я едва успеваю отойти от двери, когда бабушка обнимает меня. Сильно. Так сильно, что на секунду выбивает воздух из груди. Я смеюсь сквозь слезы и обхватываю ее руками.

- Ба, мне еще нужно немного дыхания.

- Вот когда научишься предупреждать заранее, тогда подумаю о твоем дыхании.

Она гладит меня по спине, волосам, плечам, будто проверяет, действительно ли я перед ней. Я утыкаюсь носом ей в волосы. От нее пахнет свежим хлебом, теплой хлопковой тканью, солнцем и травяным мылом, которое всегда лежало возле кухонной раковины в маленькой керамической мыльнице с синими рыбками. И на несколько секунд мне снова восемь. Я вернулась после плохого дня. Упала. Разбила колено. Поссорилась с кем-то. Потеряла игрушку. Неважно. Потому что сейчас меня обнимут - и мир снова станет понятным.

- Почему ты ничего не сказала? - шепчет бабушка мне в волосы.

- Я хотела тебя удивить.

- Удивила. У меня чуть хлеб из рук не выпал.

- Значит, получилось.

Она немного отстраняется.

- Негодница.

И снова прижимает меня к себе. Уже медленнее. Тише. Просто держит.

Мне вспоминается, как в детстве я засыпала у нее на коленях прямо на этой кухне. Взрослые продолжали разговаривать, звенела посуда, кто-то смеялся, а я каким-то чудом спала.

Дедушка каждый раз ворчал:

- Разбалуешь совсем.

А потом все равно нес меня в кровать.

Я до сих пор помню его руки под коленями, запах неизменной клетчатой рубашки и то, как притворялась спящей, хотя просыпалась еще на лестнице.

Я закрываю глаза. Не сейчас. Мне нельзя сейчас вспоминать слишком много. Иначе я просто не остановлюсь.

Через несколько минут мы наконец размыкаем объятия, но бабушка продолжает держать меня за руки. Смотрит. Я тоже смотрю на нее. Будто нам обеим нужно убедиться, что за этот год мы не забыли лица друг друга.

- Ты похудела, - тихо говорю я.

Она сразу хмурится.

- Не придумывай!

- Я серьезно.

- А ты поправилась.

Я возмущенно открываю рот.

Бабушка улыбается.

- Вот. Теперь обе сказали друг другу неприятное и можем спокойно поесть.

- Ты специально это сказала, чтобы я от тебя отстала.

- Конечно.

Я качаю головой.

- Я по тебе скучала.

Ее улыбка становится мягче.

- И я по тебе, девочка моя. Очень.

После смерти дедушки год назад она действительно стала другой. Тише. Даже когда смеется. Наверное, я слишком долго думала о его смерти только как о собственной потере.

Я потеряла дедушку. Она же потеряла человека, рядом с которым просыпалась десятилетиями. С которым завтракала, спорила из-за незакрытой двери, ругалась из-за песка на полу и закатывала глаза, когда он в сотый раз рассказывал гостям одну и ту же историю. А потом однажды половина этой повседневности исчезла.

Я до сих пор корю себя за то, что после похорон не осталась с ней дольше. Работа. Обязательства. Счета. Сообщения. Люди, которым всегда что-то от тебя нужно. Жизнь почему-то умеет убедить тебя, что именно сейчас она слишком важна, чтобы остановиться.

Бабушка первой отпускает мои руки.

- Господи, а я стою. Ты же с дороги! Ты ела?

- На пароме.

- Что?

- Кофе и булочку.

Она смотрит на меня с таким выражением, будто я призналась в преступлении.

- Кофе - не еда.

- Я знала, что ты это скажешь.

Она уже разворачивается к кухонному столу.

- Садись.

Я оставляю чемодан возле двери и падаю на стул. Деревянная спинка знакомо скрипит. Только теперь понимаю, насколько устала. Дорога, паром, жара, последние бессонные ночи перед отпуском - все наваливается одновременно.

Бабушка ставит передо мной свежий хлеб, тарелку крупно нарезанных помидоров с оливковым маслом, солью и базиликом.

На подоконнике тесно стоят горшки с мятой, тимьяном и тем самым крошечным кактусом, который она уже лет пятнадцать обещает пересадить. Окно над раковиной приоткрыто. С улицы тянет сухим теплым воздухом, цветами и едва заметной морской солью.

- Жаль, не предупредила, - говорит бабушка. - Я бы приготовила что-нибудь нормальное.

- У тебя на столе хлеб размером с мою голову.

- Хлеб - это хлеб.

- Очень содержательно.

Она качает головой.

- Ребенок приехал с дороги, а у меня одни помидоры да сыр.

- Мне двадцать шесть.

Бабушка оборачивается.

- И?

- Какой я ребенок?

Она смотрит на меня так, будто я сказала нечто невероятно глупое.

- Мой.

Я замолкаю. Одно слово - и снова становится трудно дышать.

Бабушка первой отводит взгляд.

- Ешь.

Я отламываю кусочек хлеба. Корочка хрустит под пальцами, внутри он еще горячий. Я макаю его в масло, смешавшееся с томатным соком, и после первого кусочка закрываю глаза.

- Я забыла, какой у тебя хлеб.

Бабушка довольно улыбается. Некоторое время мы просто сидим за столом. Хлеб. Помидоры. Масло. Чай. Через открытое окно шевелится тонкая занавеска, на стол ложатся солнечные пятна, а где-то за домом непрерывно стрекочут цикады.

Через мгновение бабушкин взгляд останавливается на пустом стуле у края стола. Совсем ненадолго. Но я замечаю. И она замечает, что я заметила. Мы ничего не говорим. Бабушка просто наливает мне еще чая.

- На сколько ты приехала? - спрашивает она спустя несколько секунд.

- На две недели.

Ее лицо сразу светлеет.

- Отпуск?

Я киваю.

- Наконец-то.

Экран телефона рядом со мной загорается от нового уведомления. Я переворачиваю его экраном вниз. Бабушка замечает это, но ничего не говорит. И я благодарна ей за это. После еды она заворачивает хлеб в льняное полотенце, убирает помидоры и машинально собирает крошки ладонью со стола.

Я предлагаю помочь.

- Сегодня ты гостья, - отрезает она. - Завтра будешь мыть посуду.

Громко чмокнув ее в щеку я подхожу к окну. За стеклом небольшой внутренний двор. Белые стены чуть выцвели от солнца. В старых глиняных горшках растут герань, базилик и розмарин. По стене тянется бугенвиллея, густо усыпанная ярко-розовыми цветами.

Несколько лепестков лежат на каменном полу. Я вспоминаю, как в детстве собирала их и делала «духи», складывая в банку с водой. Пахло конечно ужасно. Но я была уверена, что изобрела нечто невероятное.

- Ты однажды пыталась продать мне эти духи, - замечает бабушка.

Я оборачиваюсь.

- Я была предпринимателем.

- Ты требовала пять евро за банку протухших цветов.

- Ручная работа.

Она смеется.

- Я все равно купила две.

- Значит, продукт был хороший.

- Нет. Я просто пыталась быть хорошей бабушкой.

Я смеюсь вместе с ней. Потом забираю чемодан и иду в свою комнату. Когда-то она принадлежала моей маме. Потом - мне.

Здесь почти ничего не изменилось. Мягкая кровать. Небольшой деревянный стол возле окна. Фотографии с выпускного. Полный шкаф книг, страсть, которая растем вместе со мной. Старые открытки на пробковой доске. На одной - море, на другой - Афины, на третьей детским почерком написано: «Бабушке и дедушке от Дафны». На полке стоит стеклянная банка с ракушками.

Я беру одну. Белую, с розовым краем. Дедушка когда-то сказал мне, что если приложить ее к уху, можно услышать море.Лет до двенадцати я ему верила. Потом узнала правду и ужасно обиделась.

- Ты меня обманывал!

Он посмотрел на меня совершенно серьезно.

- Ты слышишь море?

- Да.

- Тогда какая разница?

- Это просто звук крови в ушах! Мне в школе сказали.

- Школа много чего говорит.

- Но здесь она права.

- Может быть. А когда ты прикладывала ракушку к уху, тебе было хорошо?

- Да, но…

- Вот и весь разговор.

Я тогда долго думала над этим ответом. До сих пор не решила, был он мудрым или дедушка просто ловко выкрутился.

В шкафу все еще висят мои старые вещи. Я вытаскиваю одну юбку, прикладываю к себе и сразу возвращаю обратно. Нет. Даже проверять не буду.

На окне висят мои любимые занавески с лимонами. Мне было лет десять, когда мы их выбирали.На самом деле я хотела занавески с русалками.

Дедушка тогда посмотрел на рисунок и сказал:

- Я не уверен, что хочу ночью просыпаться в доме, где на меня смотрят женщины с рыбьими хвостами.

- Они красивые!

- Поэтому еще опаснее.

Я тогда устроила настоящую трагедию и пообещала больше никогда с ним не разговаривать. Вышла из магазина, села на ступеньки и демонстративно отвернулась. Дедушка сел рядом и молча протянул мне лимонное мороженое.

- Это подкуп?

- Конечно.

Через пять минут мы уже спорили, кто съел больше. В итоге купили с лимонами в память о мороженном.

Я улыбаюсь и падаю на кровать. Странно, какие мелочи переживают людей.

Постель пахнет свежестью, солнцем и чистым бельем. В окно тянет теплым воздухом, занавески едва колышутся. Будто комнату все это время держали готовой. Будто бабушка регулярно открывала окно, перестилала белье, протирала полки, поправляла книги и ждала, что однажды дверь откроется и я скажу: «Я приехала».

От этой мысли становится больно. И одновременно невероятно спокойно. Я закрываю глаза и засыпаю.

Просыпаюсь уже вечером. Несколько секунд лежу неподвижно, не понимая, где нахожусь.Потом вижу лимоны на занавесках. Милос. Я дома.

За окном становится темнее. Дневная жара спала, и на стене напротив отсвечивает мягкая оранжевая полоса закатного света.

Я умываюсь холодной водой, собираю волосы и выхожу искать бабушку. Возле двери все еще висит дедушкина соломенная шляпа. Я останавливаюсь. Мне хочется взять ее в руки, но я не могу. Не сегодня. Бабушка сидит на веранде. В руках у нее книга, которую я привезла из Афин. На маленьком столике рядом - чай и мисочка домашнего винограда.

Я останавливаюсь.

- Ты серьезно?

Она поднимает глаза.

- Что?

- Это моя книга.

- Хорошая, кстати.

- Я сама ее еще не дочитала.

- Значит, надо было читать быстрее.

Я смеюсь и подтаскиваю соседнее кресло ближе. На веранде витают запахи теплого камня, винограда, мятой и морским воздухом. Где-то неподалеку готовят ужин, и ветер время от времени приносит запах чеснока и жареных овощей.

- На какой ты странице?

Она показывает.

- Ты уже дальше меня.

- Хочешь расскажу, что происходило?

Я качаю головой и сажусь рядом. Некоторое время просто смотрю на нее. Потом неожиданно для самой себя придвигаюсь ближе и кладу голову ей на плечо. Бабушка ничего не спрашивает. Только откладывает книгу. Ее ладонь ложится на мои волосы. Она начинает медленно гладить меня по голове. Как раньше. И что-то внутри меня моментально размягчается. Мне нужна она. Очень. Мне нужно хотя бы несколько дней не быть сильной. Не быть сотрудником. Не быть взрослой женщиной, которая всегда знает, что делать. Не отвечать вежливо человеку, который только что тебя оскорбил. Не объяснять, что ты «понимаешь его недовольство». Не искать правильные слова. Не следить за тоном. Не доказывать, что имеешь право устать. Мне хочется просто сидеть. Чувствовать ее плечо под щекой. И знать, что, пока она рядом, я еще не совсем утонула. Она гладит меня по волосам еще несколько минут.

Потом тихо спрашивает:

- Что случилось у тебя, девочка?

Я смотрю на море.

- Ничего.

- Хорошо.

Я жду продолжения. Но его нет.

- И все?

- А что еще?

- Обычно ты начинаешь допрашивать.

- Ты приехала сегодня. Дам тебе время хотя бы до завтра.

Я улыбаюсь.

- Очень щедро.

Она тоже улыбается.

- Если пока не хочешь рассказывать, не надо.

- Ты не обидишься?

Бабушка смотрит на меня с удивлением.

- За что?

- Что я приехала неожиданно и молчу.

Она берет мою руку.

- Дафна, ты можешь приехать ко мне счастливой. Можешь злой. Можешь уставшей. Можешь два дня молчать, если тебе так легче.

- Только два?

- На третий я все равно начну спрашивать.

Я смеюсь.

- Вот, теперь узнаю тебя.

- Мне достаточно, что ты здесь.

Я снова опускаю голову ей на плечо. Вместо слез приходит тишина. Хорошая. Неподалеку слышно море. Ветер трогает листья в саду. Небо над крышами становится розово-сиреневым. Мой взгляд останавливается на высоком лавре возле стены.

- Он все еще здесь.

Бабушка прослеживает за моим взглядом.

- А куда ему деваться?

- Дедушка каждый год говорил, что спилит его.

- И каждый год получал от меня по рукам.

Я улыбаюсь.

- Я вообще не понимаю, от куда оно здесь.

Бабушка вдруг замолкает.

Я замечаю это сразу.

- Что?

Она смотрит на дерево. Ее лицо становится мягким и немного грустным.

- Его посадила твоя мама.

Я выпрямляюсь.

- Мама?

- Да. Когда узнала, что беременна тобой.

Я снова перевожу взгляд на дерево. Я знаю этот лавр всю жизнь. Играла возле него. Пряталась за ним. Обрывала листья. Однажды приготовила из них «суп» для кукол и испортила бабушкину кастрюлю. Но никогда не спрашивала, откуда он взялся.

- Почему лавр?

Бабушка улыбается.

- Потому что она уже решила, как тебя назовет.

- Еще до моего рождения?

- Почти сразу.

- Она ведь даже не знала, что будет девочка.

- Твоя мать была уверена.

Я смотрю на него.

- А почему именно Дафна?

- Когда твоя мама была маленькой, дедушка рассказывал ей мифы перед сном. Больше всего ей нравилась история Дафны. Я хмурюсь.

- Та самая? Где Аполлон преследует девушку, пока она не превращается в дерево?

- Та самая.

- Очень жизнеутверждающая история для имени ребенка.

Бабушка смеется.

- Я ей сказала примерно то же самое.

- И?

- Она страшно возмутилась. Сказала, что я ничего не поняла.

- А что она поняла?

Бабушка медленно проводит ладонью по моей руке.

- Для нее это была история не о том, что Дафна превратилась в дерево. А о том, что она не позволила другому решить за нее, кем ей быть.

Я перестаю улыбаться. Ветер шевелит листья лавра.

- Мама так говорила?

Бабушка на секунду закрывает глаза, вспоминая.

- Она сказала: «Она испугалась, но все равно выбрала сама».

Мне почему-то становится трудно смотреть на нее. Я отворачиваюсь к морю.

- А потом она заставила твоего дедушку найти саженец лавра, - продолжает бабушка. - Он вернулся вечером весь в пыли, злой, поставил его посреди кухни и заявил: «Если ребенок родится мальчиком, я уеду жить в Афины».

Я начинаю смеяться.

- А мама?

- Даже головы не подняла. Сказала: «Не уедешь».

- И он не уехал.

- Конечно, нет.

Я улыбаюсь, представляя их. Мама умерла давно. Но есть моменты, к которым невозможно окончательно привыкнуть. Я снова смотрю на лавр.

- Получается, он старше меня.

- На несколько месяцев.

- Почему ты раньше не рассказывала?

Бабушка пожимает плечами.

- Наверное, ждала момента, когда ты действительно захочешь сама услышать.

Я некоторое время молчу.

- Она была счастлива, когда ждала меня?

- Очень.

Глаза начинает щипать.

- Она боялась?

На этот раз бабушка думает.

- Конечно.

Я удивленно смотрю на нее. В моей памяти мама всегда была бесстрашной. Как будто взрослые, всегда являются теми, кто, точно знает, что делает

- Чего?

- Не справиться. Быть плохой матерью. Что денег не хватит. Что ты родишься больной. Что потеряет свободу. Что потеряет себя.

Я молчу.

- Она рассказывала тебе это?

- Я ее мать.

Бабушка чуть улыбается.

- Ты думаешь, только ты умеешь сидеть рядом со мной и говорить «все нормально», когда внутри совсем не нормально?

Я невольно улыбаюсь.

- И что ты ей говорила?

Бабушка смотрит на свои руки.

- Сначала слишком много советов. Сейчас половину из них я бы не дала.

- А потом?

- Поняла, что советы мало помогают, когда человеку страшно. И просто была рядом.

Эта фраза звучит совсем просто. Наверное, поэтому и остается внутри.

- И она перестала бояться?

- Нет. Люди редко перестают бояться только потому, что им сказали правильные слова. Она просто жила дальше. Страх никуда не делся, но перестал быть главным.

Я снова смотрю на лавр. Его листья шелестят над белой стеной.

- Получается, я названа в честь женщины, которая испугалась, превратилась в дерево и все равно считается сильной?

- Именно так. Могла быть Каллиопой.

Я резко поворачиваюсь.

- Что?

- Мне нравилось имя Каллиопа.

- Спасибо, что мама победила.

Она шлепает меня по руке. Я смеюсь. Она тоже. И этот смех вдруг становится таким теплым, что на несколько секунд исчезает все остальное. Работа. Усталость. Вина. Смерть. Страх.

Мы просто две женщины на старой веранде, спорящие о том, каким именем меня могли назвать двадцать шесть лет назад.Когда смех стихает, я снова кладу голову ей на плечо.

- Ба?

- М?

- Я рада, что приехала.

Она гладит меня по руке.

- А я-то как рада.

Мы молчим некоторое время.

- Я думала, что просто приеду, посплю, почитаю, побуду с тобой…

- Так и делай.

Я смотрю на море.

- А если вообще не захочу возвращаться?

Говорю это шутливо. Но бабушка не смеется.

- Тогда будешь думать и делать так как считаешь важным ты сама.

Я поворачиваюсь к ней. Она мягко сжимает мою ладонь.

- Ты устала, Дафна. Это видно.

Я опускаю глаза.

- Просто работа.

Она не отвечает. С моря приходит легкий ветер. Где-то на соседней улице звякает посуда, хлопает дверь, кто-то зовет ребенка домой. В саду пахнет лавром, базиликом, жасмином и влажной землей после полива. Я смотрю на дерево. На лавр, который моя мама посадила еще до моего рождения. И почему-то впервые думаю не о том, какой она была. А о том, чего она боялась. Мне всегда казалось, что она идеальна. А теперь бабушка рассказала мне о молодой женщине, которая ждала ребенка, боялась будущего - и все равно посадила дерево. От этой мысли становится легче. Совсем немного. Но легче.

- Ты ведь расскажешь мне? - спрашивает бабушка.

- Что?

- Что у тебя происходит.

Я смотрю на море.

- Когда-нибудь.

Темнеет. Небо над морем постепенно теряет розовый оттенок и становится глубоким, синеватым. В окнах соседних домов один за другим загорается теплый свет. Мне все еще страшно возвращаться через две недели домой. Я все еще не знаю, что делать с работой. Не понимаю, почему в последнее время просыпаюсь уже уставшей. Не знаю, чего хочу. И, наверное, больше всего пугает именно это. В двадцать шесть лет почему-то кажется, что уже положено знать. Куда идти. С кем быть. Кем становиться. Чего хотеть.Но сейчас рядом со мной сидит бабушка. Передо мной море. За спиной дом. А возле стены растет лавр, который мама посадила, когда меня еще не существовало для всего мира, кроме нее. И сегодня я впервые узнаю, почему меня зовут Дафной.

«Она испугалась. Но все равно выбрала сама».

Я повторяю эту мысль про себя. Пока она ничего не меняет. Не дает ответа. Не делает меня смелее. Но почему-то остается внутри. Будто маленькое семечко, которое однажды, возможно, тоже во что-нибудь вырастет.