Исекай на районе: Метка

А Кис

Исекай на районе: Метка

ГЛАВА 1

«Чёрная дверь»

Кисиго вместе с Иваном после потасовки молча ехали в участок.

Фёдоров всё время что-то себе на уме мотал и нервно поцокивал, издавая не менее характерную раздражающую обстановку в машине. Сам же Кисиго смотрел в боковое окно, приглушив шум колёс, гул двигателя и начинающую продирать боль в руке с меткой.

Он находил в неком астрале, пытался нащупать те самые воспоминания о его прошлой жизни. Больше всего ему очень хотелось узнать, что же говорил Пророк. Каждый раз, вспоминая и переживая тот момент общения его матери с Пророком...

— Кирилл, слушай, — раздался голос Ивана. — Мы сейчас приедем в отделение. Пожалуйста, не разговаривай ни с кем. Просто молча следуй за мной. Вопросы потом.

В ответ — тишина.

Подъехав к отделению, заглушив мотор, Иван выходит из «Жигулей», громко хлопнув дверью. Кисиго вздрогнул, пришёл в себя — с расстроенными чувствами, что ничего и не нащупал в воспоминаниях. Вспомнив просьбу Ивана, вышел из машины, стал осматривать местность.

— За мной! — окрикнул его Иван.

Осмотреть что вокруг Кисиго не успел, но кое-что он заметил. На сером здании, двухэтажном строении, весь первый и второй этаж был с решётками на окнах. И одно окно выделялось на первом этаже — сверху было заколочено досками, а вокруг были остатки пожара. Тёмные следы нагара и до сих пор сохранившийся едкий запах костра с пластмассой, что ли. Так подумал Кисиго.

«Да уж. Пару дней тут, в этом мире, и большую часть я перестал задаваться вопросом: "Что это?" Слово, вещь, как этим пользоваться — всё стало обыденным. И почти не возникало уже какого-либо желания узнать побольше. Мне просто нужно выбраться отсюда. Я теперь чувствую себя очень чужим здесь. Хочу домой».

Медленно вздыхая, захожу с Иваном в деревянную дверь — со странным звуком натягивающейся ржавой пружины. На входе встретил из полустеклянного маленького кабинета полицейский в фуражке. Выкрикивая:

— Здравия желаю, товарищ Фёдоров! А что это вы сегодня с сынком?!

— Да зайдём в кабинет, чай попить, Пуширин. А чего это ты такой весёлый? — спросил в ответ его достаточно грубым голосом Иван.

— Никак нет, товарищ! Обыденное настроение и любопытство. Служба такая!

— Ладно. Если кто придёт — отправляй на завтрашний день. Меня сегодня нету. Понял?

— Так точно, старший лейтенант!

— Пойдём, Кирилл. Быстрее.

Пройдя по тёмным коридорам, по скрипящему деревянному полу, прошли в сень здания. Иван открыл ключами железную дверь. Когда остальные двери были на этом этаже простые, деревянные... На всех были разные таблички: где просто цифра, где «Кабинет по делам несовершеннолетних». А эта дверь... Эта дверь была чёрная. Не было табличек. Запиралась на большой ключ. И из щелей двери по стенкам виден след от огня. Гарь.

— Заходи скорее! — открыв нараспашку дверь, Иван стоит в проходе, оставив Кисиго без выбора пройти в эту комнату...

Зайдя в комнату, Кисиго с большим удивлением уставился в глубь, рассматривая то, что осталось от пожара.

Сомнений нет — очевидно, тут был архив. Стояли стеллажи металлические, а на них — много погорелых, полностью и не полностью, папок. Из некоторых виднелись чьи-то имена. Где-то валялись фотографии, погорелые.

Справа, почти у стенки, стоял стол деревянный. Он был полностью покрыт пеплом, гарью. И на столе стояла папка. Свежая. Не тронутая огнём вообще. А под этой папкой виднеется чистый след — куда копоть не добралась, с пеплом...

— Видишь? — спрашивает Иван, закрывая за собой дверь, оставив чуть приоткрытой. Включает свет. Загорается лампочка.

Кисиго поднял голову вверх, на лампочку, слегка зажмурившись.

— Вижу...

— Кирилл, вот знаешь, какое дело... На самом деле меня сильно тревожит... — Иван показывает пальцем на стенку. За стеллажами виднеется свежезаштукатуренная стена.

— Буквально перед тем, как ты на сутки пропал, у нас загорелся архив. Причина довольно-таки странная. На той стене появились иероглифы. Никто из наших и помощников не смог их разобрать. Пожар был достаточно сильный, чтобы наша комната, шесть на шесть квадратов, погорела почти полностью. От архива осталось почти ничего. Во время пожара, когда пожарные приехали, что-то уцелело — мы унесли сразу в другой архив. А вот на столе стояла папка... Хм...

Кисиго сбросил взгляд с лампочки на стенку, со стенки — на стол.

— А почему она не сгорела? — спрашивает он. — И что-то мне подсказывает, что её никто и не трогал. Ни в момент пожара, ни после.

— Ты прав, Кирилл, — кивает Иван. — Надпись и эта папка очень связаны между собой. А ещё хотел спросить тебя... Не расскажешь, почему в твоей комнате точно такая же надпись?

— Эх, да ладно тебе! — воскликнул Иван, похлопывая Кисиго по плечу. И с широкой улыбкой спрашивает: — А ты знаешь, кто такой Кирилл?

Кисиго в моменте испугался. Переживал, что одной проблемы было мало. Что теперь ожидать от почти неизвестного ему человека? Хоть тело и подсказывает, что этого мужчину он знает давно и в принципе в хороших ладах...

Не зная, что ответить, издавая некое похожее что-то на слова:

— Ээ... э... я... я Кирилл?

И спросив вслух сам себя. На что Иван не мог этого не заметить.

— Бери папку, пошли скорее отсюда. В мой кабинет. Чаю хоть нальём, да поговорим по душам. Не бойся. Я ж сказал тебе тогда — не обижу.

Взглотнув ком в горле, схватив папку и спешно выходя из сгоревшей комнаты, Иван закрывает на ключ дверь и ведёт дальше по длинному тёмному коридору.

Решив спросить:

— Почему вы мне помогаете, Фёдоров?

— Ахахаха! Да потому что! Ты — ключ! Я был в шоке сначала! Но потооом! Как тот алкаш-провидец заявил, так и сбылось... Пойдём скорее.

Проходя дальше, был отворот, в котором была лестничная площадка. И, сменившись с деревянных полов, по бетонной лестнице поднялись на второй этаж. Там было светло. Горели все лампочки. Полы были покрыты линолеумом, и ступалось куда мягче и почти без звука. В коридоре доносились некоторые звуки печатающего принтера, отдалённые голоса людей, о чём-то бурно разговаривающих за дверями, и звон кружек с ложками внутри...

Зайдя в светлый один из кабинетов, Иван сказал:

— Садись за стол.

А сам он включил чайник электрический, поставив две дежурные металлические кружки.

— Тебе сколько сахара, сына?

— Мне... две ложки.

— Погорячее?

— Как есть налейте.

Налив кипяток, бросив в каждую кружку по пакетику чая, сел напротив меня на табуретку. Суровый взгляд перехватил взгляд Кисиго.

— Ну дак что скажешь? Кто ты?

Сидя за столом, держа нервно папку, которая пригрелась в руке, мотая в уме много непонятного, испытывая чувства, которые мне не нравятся... Прежде никогда такого не испытывал...

Встретив его взгляд в ответ — что-то дрогнуло во мне. Нервоз резко перестал мучать, отпустило. Изнутри — небольшой прилив сил и знакомого чувства. Маны. То ли от того, что я снова почувствовал этот прилив энергии, только я так расстроился, подумал Кисиго. С него потекли слёзы.

Сделав вид, что будто бы ничего не происходит, сказал:

— Да, Иван. Я не Кирилл.

ГЛАВА 2

«Не первый»

Фёдоров молча открывает папку.

Она лежит на столе. Простая. Картонная. Потрёпанная. Как будто её открывали сотни раз. И каждый раз — закрывали. С тяжестью.

Он достаёт фотографии. Медленно. По одной. Раскладывает на столе. Передо мной. Как карты. Как приговор.

Я смотрю.

На первой — стена. Кирпичная. Старая. С выжженными иероглифами. Метка. Такая же, как у меня. Такая же, как на стене в моей комнате. Такая же, как в сгоревшем архиве.

На второй — другая стена. Деревянная. Метка. Та же.

На третьей — бетонная. Подвал. Метка. Та же.

На четвёртой — человек. Мужчина. Лет сорока. Смотрит в камеру. Усталые глаза. На руке — знак. Круг с четырьмя малыми кругами. Мой знак. Огонь. Вода. Земля. Воздух.

На пятой — женщина. Молодая. Красивая. Улыбается. А на стене за ней — метка.

На шестой — парень. Совсем молодой. Лет восемнадцать. Как я. Как Кирилл. На стене — метка. На руке — знак. А в глазах — страх. Такой же, как у меня. Тогда. В ту ночь. В снегу.

Фёдоров молчит. Даёт мне смотреть. Даёт мне впитать.

Я беру одну фотографию. Парня. Всматриваюсь. Он похож на меня. Не лицом. Возрастом. Растерянностью. Тем, как он стоит. Словно не понимает, где он. И зачем.

— Это... кто? — спрашиваю я. Голос хриплый. Чужой.

Фёдоров не отвечает сразу. Он садится напротив. Кладёт руки на стол. Сцепляет пальцы. Смотрит на меня. Долго. Тяжело.

— Это Дима, — говорит он наконец. — Двадцать третий год. Нашли его на окраине. В снегу. Как тебя. С меткой на стене. С знаком на руке. Он говорил на странном языке. Никто не понимал. Через три дня он исчез.

— Исчез?

— Пропал. Из больницы. Ночью. Камеры не зафиксировали ничего. Дверь была заперта изнутри. А он — исчез. Как будто его никогда не было.

Я смотрю на фотографию. На парня. На его страх. На его растерянность. И понимаю: он был таким же. Как я. Попаданец. Чужой. Один.

— А это? — я показываю на женщину.

— Лена. Двадцать первый год. Нашли в подвале. С меткой на стене. Она не говорила. Вообще. Только смотрела. И рисовала. Странные символы. Такие же, как на стене. Через неделю её нашли мёртвой. В той же комнате. С тем же знаком на руке. Врачи не смогли объяснить причину смерти.

Я откладываю фотографию. Беру следующую. Мужчина. Сорок лет.

— А это?

— Сергей. Девятнадцатый год. Нашли в лесу. Возле метки. Он был... не в себе. Говорил, что видел демонов. Что они придут. Что они уже здесь. Через месяц его не стало. Сердце остановилось. Врачи сказали — стресс. Я не поверил.

Фёдоров замолкает. Откидывается на спинку стула. Смотрит на меня. В его глазах — что-то тяжёлое. Что-то, что он носит годами. Что-то, что он не может сбросить.

— Ты не первый, — говорит он тихо. — И не последний. Но ты — единственный, кто выжил.

Я смотрю на фотографии. На людей. На их судьбы. На их конец.

— Почему? — спрашиваю я. — Почему они умерли? А я — нет?

Фёдоров молчит. Потом достаёт ещё одну фотографию. Кладёт её поверх остальных. На ней — я. Кирилл. В снегу. Возле остановки. С окровавленной головой. Глаза закрыты. Лицо бледное. Мёртвое. Почти.

— Потому что ты не просто выжил, — говорит он. — Ты вернулся. С того света. С меткой. С знаком. С магией. Ты — не такой, как они. Ты — другой.

Он наклоняется вперёд. Смотрит мне прямо в глаза.

— Ты — ключ, Кирилл. Или Кисиго. Или кто ты там. Ты — тот, кого мы ждали. Тот, кто может закрыть дверь. Или открыть её навсегда.

Я смотрю на него. На его усталое лицо. На его тяжёлый взгляд. И чувствую: он не врёт. Он верит в каждое слово. И это — страшнее всего.

— Какая дверь? — спрашиваю я.

Фёдоров не отвечает. Он встаёт. Подходит к окну. Смотрит на улицу. На серый город. На снег. На людей, которые идут мимо. Ничего не подозревая. Ничего не зная.

— Ты знаешь, что такое метка? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Нет.

— Это не просто знак. Это портал. Дверь между мирами. Тот, кто её открыл — уже здесь. И он ищет тебя.

Он оборачивается. Смотрит на меня. В его глазах — страх. Настоящий. Не наигранный.

— И если он найдёт тебя первым... — Фёдоров замолкает. Сглатывает. — Тогда всё, что ты видел. Все эти фотографии. Все эти люди. Покажутся тебе цветочками.

Он подходит к столу. Закрывает папку. Кладёт её передо мной.

— Держи. Теперь это твоё. Изучай. Думай. И готовься. Потому что времени у нас мало.

Я беру папку. Она тяжёлая. Не физически. По-другому. Как будто в ней — все эти судьбы. Все эти жизни. Все эти смерти.

— Что мне делать? — спрашиваю я.

Фёдоров смотрит на меня. Долго. Потом говорит:

— Для начала — дожить до утра. А потом — будем думать. Вместе.

Он выходит из кабинета. Закрывает дверь. Оставляет меня одного. С папкой. С фотографиями. С меткой на руке. И с мыслью, которая бьётся в голове:

«Я не первый. Но я — единственный, кто выжил. И теперь — я должен понять, почему».

Решимости открыть тут снова эту папку я не нашёл. Поэтому решил вместе с ней уйти домой.

Выходя из кабинета, увидел, как Фёдоров стоит в маленькой комнатушке у умывальника. Дверь открыта. Он не мыл руки. Просто стоял. Смотрел в зеркало. И молчал.

Я остановился в проходе. Спросил:

— Ты переживаешь за Кирилла? Хотел бы, чтобы он вернулся?

Фёдоров не обернулся. Только плечи напряглись. Пальцы вцепились в край раковины.

— Да, — сказал он тихо. — Конечно, я хочу...

Он замолчал. Долго. Так долго, что я услышал, как капает вода из крана. Кап. Кап. Кап. Как тишина. Как время.

А потом он обернулся. Резко. Глаза налились кровью. Лицо перекосило. Не от злости. От боли. От страха. От чего-то, что он носил в себе годами. И что теперь вырвалось наружу.

— А ещё я не хотел бы, чтобы из-за тебя моя семья вся померла! — выкрикнул он. Голос сорвался. Где-то в горле застрял ком. — Всё! Давай! Иди куда шёл!

Он отвернулся. Снова уставился в зеркало. Плечи вздрагивали. Он сдерживал слёзы. Я видел это. По тому, как он сжал кулаки. По тому, как дышал. Часто. Глубоко. Как будто воздуха не хватало.

Я не ушёл сразу. Постоял. Посмотрел на его спину. На человека, который только что сказал мне правду. Не про метку. Не про попаданцев. А про себя. Про то, что он боится. Как и я. Как и все.

— Спасибо, Иван, — сказал я. Тихо. Но чтобы он услышал. — Я постараюсь сделать всё, чтобы Кирилл вернулся. И чтобы он был жив. Как и твоя... эта семья.

Фёдоров не ответил. Не обернулся. Только кивнул. Едва заметно. И я понял: этого достаточно.

Я развернулся к выходу. Не спешно зашагал. Гоняя мысли в голове. А как бы это сделать? Как вернуть Кирилла? Как закрыть дверь? Как не дать тому, кто открыл её, найти меня? И главное — как не подставить Фёдорова? Его семью? Валерию? Всех, кто рядом?

Я вышел из участка. Ночь. Холод. Снег. Тот же серый город. Тот же воздух. Тот же запах бензина и масла. Но теперь всё было другим. Теперь я знал: я не один. И я не первый. И я — единственный, кто выжил.

Папка в руке. Тяжёлая. Как чужая жизнь. Как чужая смерть.

Я шёл домой. По тёмным улицам. Мимо панелек. Мимо ларьков. Мимо гаражей. Туда, где всё началось. Туда, где стоит метка на стене. Туда, где меня ждёт... что?

Я не знал. Но я знал одно: завтра будет новый день. И новый бой. И я должен быть готов.

«Я не первый. Но я — единственный, кто выжил. И теперь я должен понять, почему. И что с этим делать».

Вернувшись к дому, я выжал из себя силы. Закрыл железную дверь за собой. И резко пробежал все лестничные площадки до последнего этажа.

Запыхался. Сердце колотилось. В висках стучало. Не знаю, что это было. Страх? Стресс? Ощущение, что кто-то следил за мной всю дорогу, не покидало. Ни на секунду. Ни на шаг.

Я закрыл за собой дверь. Зашёл в дом. И решил разложить всё содержимое папки. Повесить на стену фотографии. И к ним — описание. Как в участке. Как в архиве. Как в голове Фёдорова.

Но руки тряслись. Лёгкий тремор. Будто танцуют ламбаду. Я держал фотографии, а они выскальзывали. Из-за этого всё выронил на пол. У стенки. С выжженными словами.

Я упал на колени. Перед этим всем. Перед чужими судьбами. Перед чужими смертями. И мой взгляд упал на ещё одну странную фотографию.

Казалось бы — те же иероглифы. На обычной бетонной стене. Это подвал. Определённо подвал, подумал я. А на краю фотки, вверху, виднелась чья-то нога. Женская. Тонкая. Босая.

Я рассматривал пристально. Не сразу понял: фото было верх тормашками. И картина сложилась.

Выжженные иероглифы были созданы будто бы специально. И задом наперёд. Плюс вверх тормашками. Навело мысль: это и есть ключ. Разгадка всему.

Я собирал и разделял фотографии. Описания к ним. В разные стороны. Разложил всё по стопочкам. А именно к этой фотографии не было ничего. Ни описания. Ни даты. Ни места. Даже на мою фотку — которая, если честно, вызывала улыбку на лице — уже была собрана информация. А на эту — ничего.

Пусто. Как будто её не должно было быть. Как будто она попала сюда случайно. Или — не случайно.

Я сидел на полу. Среди фотографий. Среди чужих жизней. И смотрел на эту. На женщину. На иероглифы. На перевёрнутый мир. И думал: «Это ключ. Я не знаю, от чего. Но это ключ. И я должен понять — от чего».