Кровь и слёзы: Часть I

Александр Жакайм

Кровь и слёзы

Пролог: Белая кость

— By'l butarur'us jam'an. Arsl'an, ke'l e's'uruha! — кричал старик на одном из горных наречий. Повторил по-романски. — Это плохо кончится. Арслан, приди в разум твой, не поздно ещё. Резня не вернёт родных наших.

Рыхлые тучи стянули арканом молодой месяц, и сквозь их дырявое покрывало едва проглядывали звёзды над Митридатовыми пиками. Чёрное вдовье небо скупыми слезами рыдало над соснами. Арслан глядел в одинокую темень леса. Его лошадь фыркнула. Рядом на гнедом коне сидел недовольный старый тимарлик.

— Eru akuraru ne'ha, dos' ulu? — спросил парень. — Ты говоришь на языке их, Шибан. Вижу, усомнить желаешь не меня, но нас.

Среди густого леса собралось две сотни всадников — сипары с их тимарликами. Старик кивнул.

— Говорю. Каждый поймёт пусть речь! Эти люди не Абодат, дитя моё. Война прошлая кончилась кровью. Я знаю лучше вас, дети, — он оглянулся на войско сипаров. Все они были юные отпрыски кланов. Все они не знали войны. — Я похоронил сыновей моих. Получил только слёзы жён моих за это. А вы похороните ли сыновей ваших?

Они молчали. Тимарлик с упрёком посмотрел на Арслана, но глаза того пылали всё той же волчьей злобой. Он напряжённо вглядывался в светлое пятно среди крон деревьев. Город Анна пылал жизнью. Не знал ни голода, ни страха. Многие годы там не ходила нога разорителя. Кулаки Арслана сжались. Задували последние холодные ветра отступившей весны. От дуновений края его чадры вздымались. Лицо скрывалось за никабом, как у молодой девушки. Глаза покраснели.

— Народ их принёс много бед на землю нашу. Абодат, шавка послушная, заплатит за дела его… Я смою оскорбления кровью. Скажи, старик, прятаться женщиной сколько дней буду ли? Жизнь целую до смерти в позоре, в сожалениях?

Слог Арслана распевался подобно горным наречиям. Он разводил слипшиеся звуки, будто расчёсывал их.

— Ты омоешь оскорбления кровью невинных!

— Я знаю, Шибан… — взгляд юноши смягчился. Прямая спина слегка покосилась. Он вздохнул. — В речах твоих много мудрости. Ты служил отцу честно. Ты прятал меня от Абодата людей. Я понимаю страхи твои, но ты пойми меня. Тиран дышит — мы не живём. Мы все. Он убивает всех: не верит человеку — убивает. Абодата люди найдут нас — что будет? Сожгут деревню, вырежут детей как овец больных, увезут женщин в рабство. Ку'д 'айлар шепчут нам путь правильный.

Арслан хлопнул старика по спине, а затем проехал чуть вперёд, повернувшись к войску. Он стянул с головы никаб, явив чернявое бледное лицо. Острые скулы выступали над впалыми щёками, густые брови нависали над глазами. Сухие губы потрескались, и буйный ветер водил чёрные кудри вдоль широких плеч. Он поднял руку.

— Лес кончается там, где живут простые люди. Они нам не враги. Смерти их мы не ищем. Но солдаты среди них — они пришли на землю нашу с оружием. Они умрут. А вместе с ними — Абодат.

Арслан достал из подсумка свёрнутый лист бумаги. Он поднёс фонарь так, чтобы все увидели гербовую печать Абодата — пёстропёрый павлин — на сургуче.

— Я держу письмо сестры. Он в городе! Развлекается со шлюхами, пьёт вино, живёт наслаждением, а братьев ваших люди его душат в подвалах Гучартана. Он думает: Жетыжер его!

Юноша надел никаб обратно и поднял лошадь на дыбы.

— Даю клятву кровью предков наших: не сниму покрывала, пока Абодат Жестокий не умрёт от меча нашего.

Арслан взревел. Воины вторили ему. Гул наполнил лес: послышалось ржание коней, и даже сосны тревожно зашуршали. Копья забили по земле, среди нечленораздельного воя двух сотен всадников поднялись возгласы, которые постепенно подхватило войско. Воины скандировали имя рода Арслана:

— То'ленгит! То'ленгит! То'ленгит!

Они призывали вождя отдать приказ. Он ударил шпорами, потянув за уздечку. Его лошадь развернулась. Арслан обнажил саблю, и стук копыт потряс лес. Орда устремилась сквозь толщу деревьев вниз, по склонам холмов; она неслась неукротимой лавиной, рвясь обрушиться на деревянные хибары горожан. Среди войска больше не было людей. Они слились в единое пятно, которое становилось больше и больше по мере приближения. Не видно было отдельного воина, а только пугающую жуткую массу железа, сверкавшего в редких проблесках лунного света. И как вестник погибели, вперёд разносился гул их совместного клича:

— То'ленгит! То'ленгит! То'ленгит! — кричали они в ритме стука копыт.

Люди сперва удивились, когда земля затряслась под ногами. Затем испугались, решив, что это оползень. Наконец горожане обомлели, когда из толщи воющих деревьев показались они. Как ушат воды, внезапное осознание накатило, когда орда вырвалась на свет городских огней. Они были будто потоп, дикое течение разлившейся реки. Они бросились по главной улице. Люди прыгали в сторону. Кто поумнее — бежал домой, прятал детей и драгоценности, иные стояли как зачарованные, точно в ступоре, не веря в происходящее.

Нападающие что-то кричали, что-то спрашивали. Это было похоже на представление, словно актёры в праздник нарядились разбойниками. Игрушечные всадники и выдуманный язык. В ушах ещё звучала праздничная музыка Венчания, хотя она давно умолкла. Вдруг из толпы полетел камень в сторону пришельцев, и звонкий удар раздался по улице. И тогда ритмичный стук копыт сбился в непоследовательный, то тихий, то чересчур громкий плач. Визжала женщина, держа в руках окровавленную голову мужа. Крики раздались отовсюду. Шествие очень скоро переросло в бойню