Линия передачи

— В штате, — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь, — научных сотрудников.

Штат состоял из него самого. Учредитель, директор, единственный сотрудник, оборот — ноль третий год подряд.

Он достал оба письма и положил рядом на столе. Ничего нового он в них увидеть не рассчитывал — хотел проверить одну простую мысль, которая уже вызревала месяцами. В первом письме проект отклонили за недостаток науки. Во втором — за избыток науки без ясной коммерции. Оба раза проект был один и тот же по сути, лишь одетый в разные слова.

Причина, которую называли, не была настоящей причиной отказа. Настоящая причина, если она вообще существовала как что-то конкретное, не имела отношения ни к науке, ни к коммерции — иначе два отказа не противоречили бы друг другу так открыто, будто их и не рассчитывали читать вместе.

— Деньги идут не по объявленным правилам, — сказал он Кате вечером. — Деньги идут туда, куда идут, а правила пишут потом, под уже принятое решение.

— Ты не можешь этого знать наверняка, — сказала она, хотя по голосу было слышно, что спорит скорее по инерции, чем по убеждению.

— Могу. У меня два документа, которые исключают друг друга.

Он не злился, хотя ожидал от себя злости. Было что-то более тихое и окончательное — усталость того, кто перестал искать свои очки там, где светлее, и признал, что потерял их в другой комнате.

Заявок он больше не подавал. Дело было не в том, что он сдался, — он понял, что играет в игру, правила которой существуют для того, чтобы объяснять результат, а не определять его. В такую игру он не умел выигрывать, и, судя по всему, выигрывать в неё не полагалось людям вроде него.

Спустя неделю он в последний раз открыл папку «новое» — ту самую, где хранился прототип поиска товаров по видео, и начал переписывать код под совсем другую задачу. Данные на входе остались почти теми же: числа, последовательности, изменения порядка. Только теперь он не собирался никому это показывать заранее. Рынок, в отличие от фонда, не спрашивал научную составляющую и не запрашивал штатное расписание. Он исполнял сделки — независимо от того, кто их предложил.

* * *

— Так вы разбирались с заявками? — спросил руководитель кружка, поймав Марка уже у двери.

— Разбирался, — сказал Марк.

— И как, реально получить?

Марк посмотрел на синий лист на стенде — логотип фонда был тот же самый, сменился только год в углу.

— Реально, — сказал он. — Просто это не про то, что там написано.

Руководитель кивнул, явно не поняв, и вернулся к своим проводам.

Глава 6. Эхо

На антресолях, куда Марк полез за зимними ботинками для Тёмки, обнаружился ящик, в который он давно не заглядывал. Сверху лежала футболка, сложенная аккуратно, хотя он точно помнил, что закидывал её туда комком. Он вытащил её, встряхнул, приложил к себе. Три года назад она жала в плечах. Теперь пришлась бы точно впору, и Марк постоял секунду, прежде чем сообразить, что изменилась не футболка.

Заявку на конференцию он отправил зимой, ещё работая в офисе. Наткнулся среди ночи: сборище энтузиастов функционального программирования при одном из американских университетов, из тех, что приходят в код через теорию категорий, а не через задачи с собеседований. Люди, для которых моноид и функтор — рабочий язык, а не пугающие слова из статьи, брошенной на середине. Марк вычитал программу дважды и подал заявку на доклад про архитектуру своего проекта, про саму математику: как устроено пространство состояний, почему выбранная им абстракция для последовательностей имеет смысл.

Заявку приняли. Он не ожидал этого настолько сильно, что перечитал письмо три раза, прежде чем поверить.

К выступлению он готовился как к чему-то, способному изменить если не карьеру, то хотя бы то, как он сам о себе думает. Купил микрофон — не студийный, но приличный, с поп-фильтром. И достал из шкафа вот эту самую футболку, купленную в торговом центре ещё в те годы, когда казалось, что программист может позволить себе любую футболку, какую захочет. Должность в резюме сама по себе была тогда чем-то вроде кредитной линии. Футболка немного жала в плечах: покупал он её, когда был легче.

Комната, которую он выбрал для выступления, свободный кабинет для переговоров в бизнес-центре, где раньше сидел его отдел, — оказалась совершенно пустой: стол, стулья составлены к стене, ни одного мягкого предмета, который бы гасил звук. Марк узнал об этом только по факту: голос собственного доклада бился о голые стены и возвращался к нему с полусекундным гулким хвостом, будто он говорил в трубу.

В наушниках при этом чуть слышно играла музыка — организаторы для чего-то запустили фоновую подложку, лёгкий эмбиент, видимо, чтобы спикеры не терялись в пустоте связи между собой и залом. Музыка накладывалась на собственное эхо доклада, и Марк, слушая себя во время выступления, с трудом разбирал, где заканчивается его голос и начинается чужое.

Зала как такового не было, только счётчик подключений где-то сбоку от слайдов, цифра, которая за всё выступление менялась не больше чем на единицу в ту или другую сторону. Марк говорил сорок минут в пустую комнату, вглядываясь в собственное отражение в чёрном экране телефона, лежащего рядом со слайдами вместо секундомера, и пытался вообразить лица тех немногих, кто слушал, — но по одному этому счётчику, без единой реакции, без единого голоса в чате, вообразить их не мог.

Запись выложили через неделю. Марк первые дни заходил на неё каждый час.

Сотня просмотров — по меркам таких конференций, кажется, неплохо. Комментариев было пять. Четыре — про звук: «эхо невозможное», «переслушал трижды, ничего не понял из-за гула», «жаль, идея явно есть». Пятый комментарий спрашивал, будут ли слайды в открытом доступе.

Марк выложил слайды. Потом, не удержавшись, выложил под видео весь текст выступления — расшифровал по памяти, добавил то, что не успел сказать из-за времени, отформатировал аккуратно, с подзаголовками. На это ответов не было вовсе. Ни одного.

Он какое-то время ещё обновлял страницу — из чисто исследовательского интереса, как ему казалось тогда: сколько нужно ждать, прежде чем стать окончательно уверенным, что ответа не будет.

Раньше, ещё до всего этого, он писал в соцсетях под роликами лекций — тем самым известным на весь мир людям из хороших университетов, чьи курсы он проходил по вечерам, когда семья уже спала. Писал по существу, с формулами в комментарии, иногда получал лайк от кого-то из таких же зрителей, никогда — ответ от самого лектора. Он тогда объяснял это занятостью, тысячами похожих комментариев, естественной невозможностью ответить всем.

После конференции это объяснение перестало работать. Дело было не в том, что он вдруг начал считать этих людей плохими или высокомерными, — он впервые ясно увидел устройство самой стены. Она не была злонамеренной. Она была прозрачной, звукоизолирующей и совершенно нечувствительной к тому, кто стучит в неё с другой стороны — независимо от того, что он хочет сказать и насколько это хорошо.

Марк отложил футболку на стул, выбросить рука не поднялась, и полез в ящик глубже.

Глава 7. Дядя Слава

Под футболкой лежала стопка бумаг, всё ещё скреплённых канцелярской скрепкой. Пять листов. Он не сразу вспомнил, что это. Вспомнив, усмехнулся невольно.

Дядю Славу Марк видел, дай бог, раз в три года — на похоронах, на юбилеях, в тот раз — на дне рождения тёти, которой исполнилось семьдесят. Дядя Слава всю жизнь работал где-то в системе, в самом общем смысле этого слова: сначала называл контору одним образом, потом другим, а последние лет десять говорил «служу» и не уточнял.

За столом, между вторым тостом и салатом с крабовыми палочками, он спросил у Марка, чем тот занимается, и Марк, слегка расслабленный от вина и общей праздничной откровенности, сказал больше, чем собирался: что-то про торговые алгоритмы, про предсказание последовательностей, про то, что результат получается странно хороший.

Дядя Слава заинтересовался — без всякого воодушевления, с той спокойной, профессиональной заинтересованностью, с которой люди его склада слушают всё подряд, на всякий случай.

— Слушай, — сказал он, накладывая себе оливье, — а пришли мне описание. Короткое. Может, кому будет интересно у нас. Люди сейчас такое ищут.

— Какое короткое?

— Ну как для отчёта. Страницу, две. Я передам, кому надо. — И, не меняя тона: — А дети как? В какой кружок ходят, по каким дням?

Марк ответил — среда и суббота, роботы, — и подумал, что дядя Слава впервые за все годы спросил о детях. Ему это показалось трогательным.

Просьбу про описание дядя Слава высказал так же необязательно, как говорят «заходи в гости», и на следующий день, скорее всего, забыл бы, если бы Марк не отнёсся к просьбе серьёзно.

Марк отнёсся серьёзно.

Дома он открыл чат с недавно появившейся программой, о которой все вокруг ещё говорили с недоверчивой усмешкой, — набрал: «напиши официальное письмо в министерство с описанием системы прогнозирования временных рядов, деловым языком, на бланке». Программа не спросила, есть ли у него бланк. Она выдала текст с заголовком, исходящим номером, шапкой «Уважаемые коллеги» и абзацем про «повышение эффективности принятия решений в условиях неопределённости», от которого сам Марк не отказался бы, доведись ему защищать диплом ещё раз. Он подправил пару формулировок, вставил свои данные и распечатал — на всякий случай, хотя дядя Слава просил присылать на почту.

Пять листов. Марк перечитал их с чувством, близким к гордости.

Отправил тем же вечером, ещё в день рождения тёти.

Звонок раздался через три дня.

— Марк. — Голос дяди Славы был другим, чем за столом с оливье, — из иного регистра, будто переключили канал. — Кто ещё знаком с этим текстом?

— В каком смысле?

— В прямом. Такое письмо за один вечер не пишется. Я по своим людям смотрел — там формулировки, которые не с потолка берутся. Кто помогал составлять?

— Никто, я сам, там же… — Марк замялся, пытаясь понять, с чего начать объяснение, которое даже ему самому казалось теперь подозрительным. — Это чат-бот написал. Программа такая, недавно вышла, ей задачу даёшь, она текст выдаёт.

На другом конце молчали дольше, чем нужно, чтобы удивиться.

— Программа, — повторил дядя Слава без всякой интонации.

— Да. ChatGPT называется. Я в интернете…

— Марк, ты мне сейчас рассказываешь, что тебе программа за вечер написала документ в стиле служебной переписки уровня министерства.

— Да, именно так.

— Ты сам-то в это веришь?

Марк хотел сказать, что вопрос звучит нелепо в обе стороны — не верить в письмо, написанное человеком за вечер, было логичнее, чем не верить в письмо, написанное программой за десять секунд, но объяснять это дяде Славе по телефону явно не имело смысла.

— Верю, — сказал он. — Могу показать, как это делается.

— Не надо мне ничего показывать. — В голосе прорезалась усталость человека, которому только что усложнили день. — Просто скажи, кому ещё отправлял текст.

— Никому.

— Марк.

— Никому, дядь Слав. Только вам.

Пауза.

— Ладно, — сказал дядя Слава так, что было ясно: не ладно, но продолжать разговор он тоже не хочет. — Я перезвоню, если что.

Он не перезвонил.

Марк ещё какое-то время сидел с телефоном в руке, разглядывая собственное отражение в потухшем экране. Он честно старался понять логику происходящего — тем же профессиональным любопытством, с каким разбирают чужой код: хочется увидеть, какими соображениями руководствовался писавший, уличать его незачем. Где-то у дяди Славы, в его системе координат, существовал крепкий, проверенный годами факт: пятистраничный документ такого качества самозарождаться не может. И любое объяснение подешевле, включая настоящее, звучало для него менее правдоподобно, чем утечка.

Дальше связываться с людьми в погонах Марк не пытался. Остановило его понимание: там, где для него было чудо техники, для них было только одно приемлемое объяснение, и оно не имело никакого отношения к тому, что произошло на самом деле.

Он убрал письмо обратно в ящик и полез глубже.

Глава 8. Чугунный мост

Ниже бумаг, сложенный вдвое, обнаружился бумажный билетик — такой же тонкий и невзрачный, каким Марк его туда и бросил.

У выхода из метро в тот день телефон был уверен, что Марк стоит на путях Курского направления, в десяти километрах отсюда, среди грузовых составов. Синяя точка подрагивала на карте, как будто сама не верила себе. Марк убрал телефон и пошёл за рюкзаками.

Их было легко читать в толпе: чуть тяжелее, чем у школьников, с торчащей сбоку бутылкой воды и биркой конференции, забытой пристёгнутой с прошлого раза. Люди с такими рюкзаками не оглядывались по сторонам — они уже знали, куда идти, и Марк пошёл следом, перестав читать указатели.

Метрах в десяти от вестибюля его остановила девушка с планшетом.

— Извините, вы не могли бы пройти ещё раз? Вот отсюда и до урны.

— Зачем?

— Мы снимаем, вы попали в кадр. Только, пожалуйста, естественнее. Вы сейчас шли так, будто знаете, что вас снимают.

Марк прошёл ещё раз. Получилось, по её словам, хуже.

— Ещё разочек. Просто идите, как обычно ходите.

Он прошёл в третий раз, старательно изображая человека, идущего как обычно, и девушка сказала «спасибо, отлично» тем тоном, каким говорят «достаточно».

Марк отошёл метров на двадцать и остановился.

Его только что трижды попросили правдоподобно изобразить самого себя, и с каждым разом выходило хуже. Мысль была бы смешной, если бы не легла так точно в то, с чем он просыпался каждое утро последние три года. Когда он наконец двинулся дальше, рюкзаков впереди уже не было — указатели пришлось читать самому.

Здание оказалось стеклянным кубом с логотипом на фасаде такой ширины, что его невозможно было сфотографировать целиком, стоя на тротуаре. На входе бейдж выдавали по паспорту и с фотографией на месте — камера щёлкнула, пока он поправлял воротник.

В зале уже шёл доклад. Человек на сцене, без пиджака, с микрофоном-петличкой, показывал слайд с графиком, уходящим по красивой дуге в правый верхний угол.

— Агент делает это за вас, — говорил он. — Сотруднику больше не нужно читать регламент. Он просто спрашивает у чата: как оформить командировку, если билет уже куплен, а виза ещё нет. И получает ответ за три секунды. Мы посчитали: это сохраняет компании…

Дальше шла цифра с большим количеством нулей. Зал зааплодировал так, будто этой цифры все и ждали.

Марк слушал внимательно первые пятнадцать минут, потом поймал себя на том, что считает собственный расход на такси до дома вместо экономии компании — доклад про снижение издержек шёл под кофе за пятьсот рублей, который ему не предложили, потому что кофе был только для спикеров.

В перерыве он вышел в холл.

Фуршет растянулся вдоль всей стеклянной стены. К горячему — что-то в судках, укрытых крышками, — стояла очередь человек на сорок, вилась вокруг колонны и упиралась в стенд с QR-кодом. К шампанскому очереди не было: официант наливал не глядя, ставил бокал и тянулся за следующим.

Марк взял один. Потом, подумав, — второй, чтобы не подходить снова.

Он не завтракал.

Через десять минут зал слегка накренился в его сторону. Пол стоял ровно, накренилось ощущение собственного места в зале. Марк поймал себя на мысли, что рюкзак у него тоже с виду правильный и бейдж такой же, как у остальных. А генеральный директор, которым он числился в компании с единственным сотрудником и нулевым оборотом, имеет полное право подойти к стойке провайдера и поинтересоваться ценой.

Стойка была отделана деревом, имитирующим что-то дорогое. За ней стоял молодой человек с ноутбуком, развёрнутым под таким углом, чтобы никто не видел экран, но при этом видел, что человек работает.