Сирена для неистового Босса

— Ты не сирена, — ответила Лия. — Ты не можешь слышать их. Но они здесь. Они повсюду. Они — часть этого места.

Они упали на что-то мягкое. Тёплое. Живое. Лия открыла глаза и увидела, что они лежат на огромном листе водорослей, который медленно покачивался в тёмной воде. Вокруг них было нечто, что не было ни пещерой, ни океаном. Это было место между мирами. Место, где тьма и свет переплетались в вечном танце.

Она закрыла глаза и прислушалась. Под ней, глубоко внизу, что-то пульсировало. Медленно. Мощно. Как второе сердце.

Я чувствую его. Он… живой. Как будто он — часть меня. Как будто он — часть матери.

Лия открыла глаза и посмотрела вниз. Там, в глубине, мерцал свет. Тёплый. Знакомый. Такой, каким бывает свет, когда мать поёт колыбельную.

— Что это? — прошептала она.

— Это Источник, — сказал Калеб, но его голос звучал неуверенно. — Мой отец говорил, что он живой. Но я не думал, что это буквально.

Лия не ответила. Она смотрела на свет и чувствовала, как что-то внутри неё отзывается. Что-то древнее. Что-то, что она унаследовала от матери. Что-то, что она не могла объяснить словами.

Ты пришла, — сказал голос. Не вслух. Внутри. — Я ждал тебя.

Лия вздрогнула и отшатнулась.

— Ты слышал? — спросила она.

— Что? — Калеб нахмурился.

— Голос. Он говорил со мной.

Калеб смотрел на неё долго, и в его глазах было что-то, что она не могла прочитать. Страх. Надежда. Что-то среднее.

— Что он сказал?

— Он сказал, что ждал меня.

Калеб молчал. А потом сделал то, чего она не ожидала. Он взял её за руку. Крепко. Надёжно.

— Тогда не будем заставлять его ждать, — сказал он.

Они шагнули в глубину.

— Где мы? — спросила Лия.

— Мы в разломе, — сказал Калеб, поднимаясь. — Мы внутри. Это место, где Источник был запечатан. Это место, где твой отец… — он замолчал. — Это место, где мой отец создал меня.

Лия смотрела на него, и в его глазах была боль. Та же боль, что и у неё.

— Ты знал, что он создал тебя здесь? — спросила она.

— Я знал, что он создал меня, — ответил Калеб. — Я не знал, где. Теперь знаю.

Он подошёл к краю водорослей и посмотрел вниз. Там, в глубине, что-то светилось. Медленно. Мощно. Как сердце.

— Это Источник, — сказал он. — Он ждёт нас.

Лия встала рядом с ним. Она чувствовала, как её тело наполняется силой. Она чувствовала, как её душа становится цельной. Она чувствовала, как её голос возвращается — полностью, без остатка.

— Я готова, — сказала она.

— Я тоже, — сказал Калеб.

Они взялись за руки — не потому, что их связывала нить, а потому, что хотели. И шагнули в глубину.

Глава 4. Та, что утонула первой

За три дня до того, как мир узнал имя Морены, она уже была мертва.

Не в тот миг, когда охотники на сирен загнали её в подводную пещеру у берегов Крита. Не тогда, когда старшая сестра Лия запела прощальную песнь, а вода вокруг окрасилась алой тьмой. Нет. Морена умерла гораздо раньше. В тот самый вечер, когда мать впервые посмотрела на неё и сказала: «Ты вторая. Ты всегда будешь второй».

Сейчас, стоя на краю разлома и глядя, как в чёрной бездне исчезают её сестра и сын бога, Морена не чувствовала ничего. Ни радости. Ни боли. Только холодную, выверенную пустоту — ту, что годами вытачивала в её груди, как волна точит скалу.

— Три дня, — повторила она вслух, пробуя слова на вкус. — Три дня, и мир перестанет быть прежним.

Она отвернулась от колодца и пошла прочь. Руны на стенах разлома вспыхивали и гасли в такт её шагам, словно узнавали хозяйку. Они помнили её кровь. Помнили тот день, три тысячи лет назад, когда бог Эвронус заточил здесь не Источник. Заточил её.

Но Морена не собиралась ворошить прошлое. Прошлое проигрывает тем, кто живёт настоящим.

Она поднялась на поверхность — сквозь слои бетона и стали, сквозь перепуганных сотрудников «Кракен Индастриз», которые шарахались от неё, как от призрака. И была права. Потому что Морена и была призраком. Только очень голодным.

Пентхаус, где часом раньше Лия коснулась аквариума и разбудила Источник, теперь выглядел иначе. Стёкла треснули, но не разбились. Пол был залит водой, но она застыла — неподвижная, мёртвая, как воск. Морена прошла по застывшей глади босиком и остановилась перед зеркалом во весь рост.

Та, кто смотрела на неё из отражения, была красива. Неестественно, пугающе красива. Волосы цвета пены. Глаза как два осколка ледяного неба. Губы, не знавшие улыбки. Морена провела пальцем по стеклу, и там, где он прошёлся, остался след — не иней, не царапина. След времени.

— Знаешь, в чём твоя проблема, сестра? — спросила она своё отражение голосом Лии. — Ты слишком добрая. Слишком человечная.

Она засмеялась — тем самым холодным смехом, который услышали Лия и Калеб перед падением. В этом смехе не было безумия. Безумие — удел слабых. Здесь была уверенность. Уверенность существа, которое уже всё потеряло и которому нечего бояться.

Морена отвернулась от зеркала и вышла на балкон. Внизу шумел Нью-Йорк — миллионы огней, миллионы жизней, миллионы глупых, коротких, никчёмных существований. Она смотрела на них без ненависти. Без жалости. Так смотрит хирург на больного перед операцией: спокойно, профессионально, без лишних эмоций.

— Вы даже не представляете, что идёт, — прошептала она в темноту. — Вы думаете, штормы — это страшно. Ураганы — это страшно. Нет. Страшно — когда вода перестаёт подчиняться законам. Когда океан просыпается и понимает, что у него нет хозяина.

Она подняла руку, и где-то далеко в Атлантике зародилась волна высотой с небоскрёб.

— Я буду вашим хозяином, — сказала Морена. — Или никто.

Три тысячи лет назад. Побережье древнего Крита.

Море было тёплым, как материнские объятия. Маленькая Морена — тогда её звали иначе, но имя стёрлось вместе с душой — плавала вместе со старшей сестрой среди коралловых садов, которых больше не существовало. Сестра была старше на три минуты. Всего на три минуты. Но эти минуты определили всё.

— Лия, смотри! — крикнула Морена, показывая на стаю золотых рыб, кружащихся в лучах закатного солнца. — Они танцуют для меня!

Лия, которой тогда было так же пятьсот лет (по меркам смертных — пять), лишь снисходительно улыбнулась.

— Они танцуют для всех, Морена. Не приписывай себе чужое.

Мать, древняя сирена по имени Талласса, плавала чуть поодаль. Её голос был голосом самой бездны — глубоким, всепроникающим, не терпящим возражений.

— Лия права, — сказала она, даже не обернувшись. — Твоя сестра родилась первой. Голос истины звучит в ней. Твой же голос — всего лишь эхо.

Морена замерла. Рыбы разбежались.

— Почему она первая? — спросила она тихо. — Мы вышли из одного чрева. В одну воду.

Мать наконец повернулась. Её глаза были старше, чем всё Средиземное море. И такими же равнодушными.

— Потому что так решили боги, — ответила Талласса. — Лия получила дар хранительницы Источника. Ты — дар… разрушения. Не спрашивай, почему. Законы не обсуждаются.

Морена ничего не сказала. Она была слишком мала, чтобы спорить с матерью. Но в тот миг в её груди что-то треснуло. Не сердце — оно у сирен не болит. Треснула вера. Вера в то, что любовь можно заслужить. Что если быть послушной, доброй, старательной — тебя полюбят так же сильно, как ту, кто родилась на три минуты раньше.

Она ошиблась.

Сотни лет она пыталась доказать, что достойна. Она пела громче, чем Лия. Она плавала быстрее. Она спасла стаю от охотников, когда Лия растерялась и замерла. Мать тогда кивнула — один раз, сухо, как сухой лист — и сказала: «Неплохо, Морена. Но этого недостаточно».

Чего же было достаточно?

Морена узнала ответ в день, когда охотники на нечисть окружили их дом — подводный дворец из чёрного коралла, где они жили веками. Их было двадцать. Мужчины с гарпунами, заряженными серебряными наконечниками, и амулетами, заглушающими песнь сирен.

— Уходите! — закричала мать, заслоняя собой Лию. — Морена, прикрой отход!

Морена прикрыла. Она пела так, как никогда не пела прежде — каждой нотой, каждой частицей своего существа. Волны вздыбились, небо почернело, и четверо охотников рухнули замертво, их сердца остановились от чистой мощи её голоса.

Она спасла их. Всех. Мать, сестру, младших сирен, которые жались в углу.

А когда битва закончилась, Талласса подплыла к ней, взяла её лицо в ладони и сказала:

— Ты опасна, дочь. Твоя сила не поддаётся контролю. Ты — угроза для всех нас.

И приказала запереть Морену в подводной темнице. Навсегда.

Лия плакала. Умоляла. Говорила, что Морена не виновата, что она просто защищала семью.

Талласса была непреклонна.

— Ты — хранительница, — сказала она Лие. — А она — чудовище. И чудовищам не место среди нас.

Морена не плакала. Она смотрела на мать, на сестру, на стены темницы, смыкающиеся вокруг, и впервые в своей долгой жизни почувствовала не боль. А свободу.

— Ты права, — прошептала она, когда каменная дверь захлопнулась. — Я чудовище. Но вы сделали меня такой.

Она просидела в темнице триста лет. Триста лет тишины, холода и одиночества. Триста лет, в течение которых она училась ненавидеть. Не дикой, горячей ненавистью — нет. Холодной, как вода на дне Марианской впадины. Идеальной, как лезвие. Ненавистью, которая не сжигает, а очищает.

Она помнила их всех. Каждую сестру, которую потеряла. Каждую, которую охотники убили. Каждую, которую она не смогла спасти.

Но была одна, которую она не хотела вспоминать. Одна, чьё имя жгло её изнутри, как кислота.

Морская Песнь.

Она была молодой. Глупой. Полной ненависти к людям. Она убила смертную женщину — мать какого-то полубога — из-за глупой мести. А потом погибла сама. Охотники нашли её через год и перерезали ей горло серебряным гарпуном.

Морена помнила, как узнала об этом. Она сидела в темнице, и тьма вокруг неё сгущалась. Она не плакала. Она никогда не плакала. Но в тот день что-то внутри неё треснуло.

Дура, — подумала она. — Глупая, самоуверенная дура. Ты убила невинную женщину. Ты оставила её сына сиротой. Ты опозорила наш народ. И теперь его ненависть лежит на всех нас. На мне. На Лие. На каждом сирене, который ещё дышит.

Она сжала кулаки, и лёд покрыл стены темницы.

Я не такая, как ты. Я никогда не была такой, как ты. Я убивала только тех, кто заслуживал. Я защищала только тех, кого любила.

Но где-то глубоко внутри, в самой тёмной части её души, она знала, что это ложь. Она убивала не только тех, кто заслуживал. Она убивала всех, кто вставал у неё на пути. Она была чудовищем. Таким же, как Морская Песнь.