Полная версия
Маршрут отхода
И почти исчезли кассы с наличными.
Газету Лиам попытался купить пятифунтовой банкнотой. Продавцу пришлось открыть пакет под прилавком, чтобы найти сдачу.
Пока искал, он посмотрел на Лиама.
И запомнил его.
То есть произошло прямо противоположное тому, для чего наличные служили всю профессиональную жизнь Лиама.
Пока он таскал воду вверх по склону, вся архитектура мира успела вывернуться наизнанку.
Лицо тоже не помогало.
Рану он заклеил сам полосками, купленными в аптеке Boots в Авиморе. Держалось неплохо.
Но за ночь синяк проявился полностью: фиолетовый уже начал переходить в зеленоватый и занимал всю левую сторону лица.
В Лондоне никто на него не смотрел.
Это было ещё одно отличие.
В Ассинте такое лицо к воскресенью стало бы единственной темой разговоров в трёх долинах.
Здесь за час мимо прошли две тысячи человек, и никто даже не заметил.
Лиам обнаружил, что ему это не совсем нравится.
Что было неразумно.
Он отметил собственную неразумность.
И убрал её в сторону.
Квартира находилась на третьем этаже пятиэтажного кирпичного дома возле Кеннингтон-роуд.
Наружные галереи.
По четыре квартиры на площадке.
Дом построен примерно в 1974-м, отремонтирован где-то в 2006-м и с тех пор, похоже, больше не трогался.
Клэр оставила ключ у продавца газет на углу.
В конверте.
На имя, которое не принадлежало Лиаму, но которым он дважды пользовался в Софии.
Он поднялся по лестнице, а не на лифте.
Открыл дверь.
Закрыл её за собой.
И несколько секунд стоял в прихожей.
Два выхода.
Главная дверь — на галерею.
Окно кухни — на плоскую крышу над помещением для мусорных контейнеров. Оттуда четыре фута до стены служебного двора, потом переулок, выходящий на главную дорогу в восьмидесяти метрах севернее фасада.
Лиам проверил окно.
Механизм был смазан.
Не недавно.
Но когда-то его смазал человек, который подумал о том же, о чём сейчас думал Лиам.
Окна гостиной выходили на восток, на задние фасады домов следующей улицы.
Сорок метров.
Шесть окон.
Жалюзи опущены — люди ушли на работу.
Кухню не просматривал никто.
Напротив главного входа находился медицинский центр, закрывавшийся в шесть.
Мебель:
серый двухместный диван;
стол;
четыре разных стула;
кровать с защитным чехлом на матрасе и без изголовья;
телевизор.
В кухонном ящике четыре меню доставки.
Два ресторана уже закрылись.
Зарядное устройство со штекером, которым в этой стране не пользовались лет десять, — вероятно, оставленное кем-то примерно в 2013 году.
В шкафчике ванной — только бритва и наполовину использованный блистер антигистаминных таблеток.
На столе ровной линией, аккуратно выровненные по краю:
аптечка;
пакет с одеждой его размера;
одноразовый телефон в коробке;
четыреста фунтов в банковском конверте.
Все купюры повёрнуты одинаково.
Лиам сел на один из стульев.
И одиннадцать минут не двигался.
Клэр пришла в двенадцать.
С двумя пакетами продуктов.
Открыла дверь своим ключом и остановилась, увидев его лицо.
— Господи, Лиам.
— Неглубоко.
— Четыре дюйма.
Она поставила пакеты на кухонную стойку, подошла, взяла его за подбородок и без разрешения повернула голову к окну.
Четыре секунды внимательно рассматривала рану.
Отпустила.
— Сам сделал?
— В Boots.
— Сделал неплохо. Шрам всё равно останется. Надо было заклеить медицинским клеем.
Она вернулась к пакетам.
— Сядь, пока не упал. Когда ты последний раз ел что-нибудь, что не было из автомата?
— В среду.
— Понятно.
Она приготовила ему сэндвич с беконом.
Лиам съел половину.
Через четыре минуты — вторую.
Потом большую часть ещё одного.
Клэр ничего не сказала.
Поставила чайник и, пока вода закипала, стояла спиной к столешнице.
— Авимор.
— Да.
— А потом и там в поезд не сел.
— Нет.
— Хорошо.
Она достала две кружки.
— Сколько не спал?
— Со среды.
— Тогда сложную часть делаем сейчас, а после обеда ты спишь. Потому что завтра начнёшь тупеть, а я предпочитаю, чтобы ты тупел в одиночестве.
Налила чай.
— Всё равно ближайшие пять дней никуда не поедешь. С таким лицом.
— Пять дней.
— Пересечёшь границу — камера снимет лицо, и оно одиннадцать лет будет лежать в системе. Через пять дней синяк станет похож на результат неудачного падения.
Она поставила перед ним кружку и села напротив.
— Мне тоже это не нравится. Но такова цена.
У неё была папка для документов.
Открывать её она пока не стала.
— Я разделю всё на три части, — сказала Клэр. — И каждый раз буду говорить, в какой именно мы находимся. Иначе следующие шесть недель ты будешь пытаться понять, в каких местах я уверена.
— Давай.
— То, что я знаю. Майя была жива семнадцать дней назад и находилась во дворе какого-то здания в стране на Адриатике. Это фотографии. Ты их уже разобрал, повторяться не будем. Существовала программа под обозначением Zero Point. Работала с нулевого девятого по четырнадцатый. Наша совместно с американцами. Её закрыли документом, который я читала. Но закрытие не было закрытием. Это я знаю, потому что у меня есть три отдельных документа, появившихся после 2014 года, которых не могло бы существовать, если бы программа действительно прекратилась.
— Что она делала?
— Делала некоторые вещи читаемыми.
Клэр повернула кружку на столе.
— Тебе нужна форма, а не механизм. Форма такая. В мире хранится огромное количество перехваченного трафика, который никто не способен расшифровать. Государства держат его в хранилищах. Не только государства. Большую часть никто никогда не прочитает. Zero Point была причиной, по которой определённую долю можно было открыть.
— Какую долю?
— Не знаю. И любой, кто назовёт тебе цифру, что-то тебе продаёт.
Она подняла глаза.
— Вот что важно. Это работает задним числом. Речь не о том, чтобы прослушать телефон министра в следующий вторник. Попытаться это сделать может кто угодно. Речь о возможности открыть сообщение, отправленное в 2013-м. Или в 2016-м. Или прошлой весной. Потом. Не торопясь. Когда оно вдруг тебе понадобится.
Лиам некоторое время думал.
— Значит, им даже не обязательно что-то делать.
— Нет.
— Достаточно, чтобы люди верили, что они могут.
— Да.
Клэр дала мысли повисеть между ними.
— Поэтому я не могу дать тебе бумагу с чьим-нибудь именем. Я могу назвать одиннадцать человек в трёх странах, чьи карьеры внезапно повернули в сторону, которую никто не смог объяснить. Но я не могу доказать, что хотя бы в одном случае причиной было именно это. И они сами тоже не могут.
Она посмотрела на него.
— В этом и смысл. Человеку даже не обязательно знать, что с ним сделали. В этом вся красота системы. Я два года на неё смотрю, а у меня до сих пор холодеют руки.
Она сделала паузу.
— Теперь то, во что я верю.
— Давай.
— Люди, которые держат твою сестру, — не государство, не организованная преступность и не иностранная разведка. Внутри нашей структуры есть их люди. Внутри американской — тоже. И как минимум двое в одной европейской организации, которую я не назову, потому что относительно второго человека пока только предполагаю. Их немного. По моей рабочей оценке, от девяти до пятнадцати на уровне тех, кто принимает решения. И гораздо больше людей, работающих на компании, которые работают на них, совершенно не представляя, частью чего являются.
— Как Нейсмит.
— Как Нейсмит. И, вероятно, как те двое, которые поднялись по твоей дороге. На их уровне.
— Они были не из Merrow.
— Нет.
Она вдохнула.
— Этими тремя днями я занималась почти непрерывно. Расскажу всё, что есть. А есть немного. В конце августа я заказала частное наблюдение за тобой. Оно продолжалось шестьдесят один день. Заказ был мой. Оплата шла по статье, которую контролирую я. Увидеть её могли четыре человека во всём мире. Трое из них сидят в бухгалтерии в Слау.
— И кто-то увидел.
— Кто-то увидел что-то. Не знаю что. Не знаю, где утечка. Если скажу — начну выдумывать.
Она посмотрела на него.
— Но по телефону ты был прав. С тех пор я почти ни о чём другом не думала. Шестьдесят один день кто-то платит за терпение. Потом наблюдение заканчивается, проходит семьдесят два часа, и двое мужчин с американскими медицинскими подсумками забирают арендованную машину в Инвернессе.
Она покачала головой.
— Так не выглядит решение одной организации. Терпение и такая скорость не живут в одной голове.
— Две структуры.
— Как минимум два темперамента. Две ли это структуры или одна структура спорит сама с собой — я не знаю.
Следующие слова она произнесла осторожно:
— И скажу это один раз. Потом оставим. Если внутри действительно идёт спор, значит, кто-то там хочет, чтобы ты умер. А кто-то пока не хочет.
Она выдержала паузу.
— Это не повод успокаиваться. Это вещь, которой можно воспользоваться один раз. Если сумеешь понять, кто есть кто.
Лиам встал.
Достал из сумки зелёную папку.
Положил перед ней фотографию страницы, которую снял телефоном под углом в подсобке коронерской службы Хексема.
Клэр надела очки.
— Это журнал движения дела, — сказал Лиам. — Здесь машину разрешают утилизировать через одиннадцать дней после подъёма из воды. За восемь недель до того, как кто-либо вообще обратился за разрешением проводить расследование без тела.
— Да.
Она смотрела не на запись.
На поле страницы.
— Знаешь эту отметку?
Клэр несколько секунд изучала её.
Потом откинулась назад.
— Нет. Но могу сказать, чем она не является, а это полезнее. Не полиция. Не CPS. И не одна из коронерских служб Англии или Уэльса. Четыре цифры над тремя буквами и отметка о получении. Это регистрационный штамп. Какой-то центральный реестр принял лист, зарегистрировал, потом выпустил обратно, оставив свой штамп. После этого лист дважды откопировали в комплект документов, и никто больше на него не посмотрел.
— Чей реестр?
— В этом и проблема.
Она сняла очки.
— В Уайтхолле таких реестров пара сотен. Все используют вариации одного формата. Публичного списка нет. Если я начну спрашивать, чей реестр ставит фиолетовый штамп «четыре над тремя», делать это придётся через систему, которая записывает, кто задавал вопрос. В этом месяце я этого делать не собираюсь.
— Значит, он ничего не даёт.
— Он говорит, что дело прошло через Лондон. Это не ничего. Это больше, чем у тебя было во вторник, и меньше, чем тебе хотелось бы. Такие вещи откладывают и возвращаются к ним, когда могут себе позволить.
Она подтолкнула фотографию обратно.
— Сохрани. Не гонись за ней.
Лиам убрал лист.
— Теперь то, что я предполагаю, — сказала Клэр.
— Почему она жива.
— Почему она жива.
Клэр положила ладони на стол.
— Вот это я хочу, чтобы ты держал в голове. Потому что именно это поможет понять, на что ты смотришь, когда окажешься там. Если бы им требовалось то, что находится у Майи в голове, они получили бы это максимум за две недели. Это несложно. Исключений не бывает. А любой, кто утверждает обратное, никогда не находился ближе ста миль к подобным вещам.
— Они не закончили.
— Не закончили. Прошло двадцать два месяца.
Она перевернула ладони.
— Значит, им нужно не то, что она знает. Им нужно то, что она способна создать. А вещь, которую создаёт человек, нельзя просто из него вынуть. Можно напугать его настолько, чтобы он пытался. Можно два года заставлять работать в комнате с белой доской. Но нельзя заставить добиться результата. И даже нельзя понять, добивается ли он результата, пока не покажешь ему достаточно того, что у тебя есть, чтобы убедиться. А в тот момент, когда ты это сделаешь...
Она замолчала.
— Говори, — сказал Лиам.
— В тот момент она начинает видеть тебя.
Клэр посмотрела ему в глаза.
— Вот моё предположение. Всё предположение целиком. У меня было два года, чтобы придумать что-нибудь лучше, и я не смогла. Где-то в этом здании твоей сестре дали достаточно доступа, чтобы она могла выполнять работу. И если она такая, какой я её считаю, часть этого доступа она использовала, чтобы изучать людей, которым принадлежит.
Лиам сидел неподвижно.
— Ты думаешь, она работает против них.
— Думаю, на твоём месте ты работал бы против них. Я встречалась с ней дважды. Читала её аттестации за четыре года. Я бы не стала ставить деньги на обратное.
В половине третьего Клэр открыла папку.
— Две легенды. Они никак не соприкасаются, и ты никогда не носишь обе одновременно. Первая — для поездок. Специалист по оценке ущерба в морском страховании из Гамбурга. Она позволяет тебе крутиться возле портов, капитаний, брокеров и верфей. Даёт право спрашивать, что, на чём и когда пришло. За всю историю мира ещё никто не заинтересовался страховым оценщиком.
Она положила документы на стол.
— По этому паспорту пересекаешь границу. Вторая легенда работает только за наличные и никогда не подходит к границе. Она нужна для того, чтобы, когда первую придётся сжечь, ты мог продолжить работу в тот же день.
— Куда?
— Черногория.
Клэр положила на стол карточку.
— Meridian. Будва. Казино. За четырнадцать месяцев четыре платежа из структуры счетов, обслуживающей интересующих меня людей, пришли туда. Два потом вышли обратно уже как совершенно законные деньги на побережье. У меня есть четыре транзакции и одно здание. Нет человека. Нет механизма. И я не собираюсь делать вид, что они у меня есть.
— Это начало.
— Это начало. Деньги — единственная часть организации, которую невозможно сделать невидимой. Потому что в конце всегда находится кто-то, кому приходится поставить подпись.
Она один раз постучала пальцем по карточке.
— Найди подпись. Не здание. Подпись. Всё остальное пойдёт от неё.
— Финансирование?
— Канал открыт.
Лиам посмотрел на неё.
— Когда ты его открыла?
— Четвёртого сентября.
Ни малейшего колебания.
— За шесть недель до того, как поднялась по моей дороге.
— Потому что ты уже решила.
— Потому что он понадобился бы мне независимо от того, что ты ответишь.
Она выдержала его взгляд.
— Если бы журнал Нейсмита показал не то, я поехала бы сама. Плохо. В сорок девять лет. И, скорее всего, погибла бы. Деньги в этой стране всё равно понадобились бы. Оставлять канал закрытым до твоего согласия было бы сентиментальностью. У меня нет для неё места.
Лиам перевернул карточку.
Положил обратно.
— Хорошо.
Остальное заняло час.
Эта часть давалась легче всего.
Потому что это была процедура.
А процедура ничего от него не требовала.
Связь.
Не постоянный канал, а расписание.
Три окна в сутки.
По сорок минут каждое.
Мёртвый обмен через общую папку черновиков в аккаунте, который существовал у Клэр с 2016 года.
Три состояния.
Зелёный: всё штатно.
Жёлтый: компрометация или ухудшение условий; остановиться, не выходить на связь семьдесят два часа.
Красный: эвакуация.
— Для эвакуации фиксированный формат, — сказала Клэр. — Четыре поля. В определённом порядке. Без текста. Статус пакета. Статус персонала. Местонахождение. Окно.
— Пакет перед персоналом.
— Пакет перед персоналом. Если у тебя вырвут телефон на втором символе, мне нужно, чтобы первое поле сообщило, существует ли объект. Всё, что касается людей, я смогу выяснить потом.
Она уже тянулась за следующим листом.
— Перед отъездом дважды напишешь мне всё по памяти. В среду заставлю повторить, когда устанешь. Именно тогда ты ошибёшься.
Лиам ничего не сказал.
Так строился сигнал эвакуации.
Он сам писал их с десяток.
И ни разу не видел причины задумываться, почему поля стоят именно в таком порядке.
— Вторая задача, — сказала Клэр.
— Давай.
— Я говорю тебе сейчас, а не через шесть недель. Потому что если придержу это и выдам в гостиничном номере в Будве, ты больше никогда не поверишь ни одному моему слову. И будешь прав.
Она снова положила ладони на стол.
— Итак. Майя жива, потому что полезна. А то, что делает её полезной, неизбежно является одновременно описанием того, кто они такие и что они сделали. Потому что невозможно построить вещь, не записав, для чего эта вещь предназначена. Если рядом с ней есть хоть что-нибудь подобное — на бумаге, диске, массиве данных — я хочу, чтобы ты это вынес.
— Это уже второе задание.
— Это то же самое задание. И сейчас объясню почему. Я хочу, чтобы ты действительно взвесил аргумент, а не отбросил только потому, что речь не о твоей сестре.
Клэр слегка наклонилась вперёд.
— Ты вытаскиваешь её и больше ничего. Получаешь женщину без документов, с известным им лицом, в мире, где люди, которым она принадлежала, способны открыть всё, что когда-либо кому-либо отправлялось. Они найдут её. Через восемнадцать месяцев найдут в какой-нибудь деревне в Португалии. И найдут тебя рядом. А ты ничего не сможешь сделать, потому что у тебя не будет ничего, чего они боятся.
Она откинулась назад.
— Такие люди останавливаются только тогда, когда меняется арифметика. Вынеси что-нибудь. Это единственная страховка, которая когда-либо будет у вас обоих.
Лиам некоторое время смотрел на стол.
— Это настоящая версия.
— Настоящая.
Последним было оружие.
Клэр достала его из коробки из-под обуви.
Завёрнутый Glock 19 с потёртым покрытием, ограничителем магазина и без единой примечательной детали.
Она сказала, что оружие предназначено для Лондона.
Из квартиры его не выносить.
К аэропорту не приближать.
Лиам ответил, что знает.
Он разрядил пистолет и разобрал его на столе, почти не глядя.
Руки сами выполнили последовательность примерно за четыре секунды, не спрашивая его разрешения.
Пять деталей лежали на столе.
А потом пистолет снова оказался собран ещё до того, как Лиам закончил фразу, которую говорил.
Он сидел, положив на него ладонь.
И обнаружил, что где-то под рёбрами что-то не так.
В месте, которому у него не было никакого оперативного применения.
Это ощущение появилось примерно у второй решётки для скота утром в четверг.
И не исчезло.
Вероятно, теперь так и будет.
Клэр всё видела.
И ничего не сказала.
Она ушла в шесть.
У двери надела пальто и остановилась, просунув одну руку в рукав.
— Кто ещё знает? — спросил Лиам.
— Я.
— Это не ответ.
— Это весь ответ.
Клэр надела второй рукав.
— Нет представления на утверждение. Нет санкции на задание. Нет операции. Есть строка старого финансирования, привязанная к программе, которая закончилась в 2011 году и о которой меня никто никогда не спрашивал. Эта квартира принадлежит тому же фонду. Ключи у меня четырнадцать лет.
Она застегнула пальто.
— Поэтому нет команды. Нет кавалерии. Если тебя возьмут в той стране, я не смогу послать ни одного человека тебе на помощь. И буду отрицать, что знаю твоё имя. Тебе нужно услышать это сейчас. Потому что однажды ты окажешься в какой-нибудь комнате и будешь надеяться, что я сейчас что-то сделаю.
Она посмотрела на него.
— А я не сделаю. Лучше знать это сейчас, чем тогда.
— Хорошо.
— Ты воспринял это спокойнее, чем мне хотелось.
— Если бы врала, пообещала бы помощь.
— Да, — сказала Клэр. — В этом твоя проблема.
Она застегнула последнюю пуговицу.
Посмотрела на него внимательно.
— Провалы всё ещё бывают?
Сказано совершенно буднично.
Уже на выходе.
Одна рука на защёлке.
Таким голосом спрашивают, не болит ли старое колено.
— Нет, — сказал Лиам.
Она задержала взгляд на секунду.
Он не понял, что она сделала с его ответом.
Потом Клэр один раз кивнула.
Открыла дверь.
— Поспи. Вернусь в воскресенье. Утром первым делом запиши формат эвакуации. По памяти. На лист не смотри.
Лиам не спал.
Он сел на пол, прислонившись спиной к дивану.
Так он не сидел с тридцати лет.
Разложил одиннадцать фотографий на ковре.
Три.
Четыре.
Четыре.
И позволил комнате вокруг них погрузиться в темноту, не включая света.
Девять.
И две.
Он думал о женщине во дворе.
О руке, которая не двигалась при ходьбе.
О том, что она провела в комнате с белой доской шестьсот семьдесят дней.
И о словах Клэр, сказанных с ладонями на столе:
будь на её месте он — он работал бы против них.
Так и было бы.
Каждый день.
Примерно со второй недели.
Потом Лиам подумал о другом.
О практической стороне.
Рассмотрел её как следует, потому что она определит форму следующей части его жизни, а ему хотелось обдумать её сейчас — сидя на ковре в Кеннингтоне, — а не там, где размышления уже будут чего-нибудь стоить.
Он мог остановиться.
Это была реальная возможность.
И он заставил себя её удержать.
Можно взять деньги со стола.
Уйти.
Через неделю оказаться в Галисии.
Через месяц исчезнуть.
Через одиннадцать лет стать человеком в каком-нибудь городе, который чинит вещи.
Такая жизнь всё ещё существовала.
За человеком, который остановился, никто не станет охотиться.
Потому что человека, который остановился, дешевле не замечать.
А Майя останется в комнате с белой доской.
Будет работать.
И продолжит работать до того утра, когда перестанет быть полезной.
Лиам долго думал об этом.
И не нашёл внутри себя ничего, что позволило бы устроить жизнь вокруг этого знания.
Не горе.
Горе он уже пережил.
У горя был пол.
На нём он простоял двадцать два месяца.
А здесь пола не было.
Просто существовала вещь, которая будет происходить.
При дневном свете.
Пока он ест.
Через некоторое время после полуночи Лиам поднялся.
