Свет далёких деревенек…

На хуторе Голещина, от Алексинки в 1,5 км в другую от Алексинского хутора сторону, жила семья из более ранних местных переселенцев Терентьевых во главе с моим дедушкой по линии отца, Алексеем. Семья большая, до коллективизации жили справно, были коровы, лошади и обработанная земля – большая полоса «Голещина», на которой растили рожь, и, в последующем, когда образовались колхозы, была основным полем, наряду с Давыдовщиной.

Бабушка по линии отца, была особо сибирско-сильная, никакие морозы ей были нипочем. Рассказывают, что в легкой одежде, на запряженных жеребцах до колхозов она любила с лихостью ездить по гостям, в соседние деревни, одевая при любых морозах одну юбку и верхнюю одежду.

У них дома стояли большие кросны – самодельные ткацкие станки. На них, как и во всех в наших деревнях, ткали все свое из льна и шерсти.

Будущий дедушка Алексей договорился с дедушкой Осипом, чтобы в свободное от летних работ время взять мою матушку в работницы – помогать ткать материю, шить и одевать всю большую семью, т. к. у Терентьевых своих взрослых дочерей не было, только одна маленькая девочка (недавно нашлась ее внучка в Москве, созванивались), а было три сына и все они, три брата, в том числе и мой отец, впоследствии воевали и двое погибли – отец и Николай.

Вот там и приглянулась девушка Юзя их сыну Володе. Она была, как я уже писал, видная, умная и большая рукодельница, сама мяла и трепала лен, пряла нитки, ткала на кроснах полотно, очень умело накручивала на навой каждую ниточку отдельно, пропуская их через узкую щель в прибивной доске, делила их на две части, которые поднимались поочередно ножными педалями, как на пианино, и в образовывающийся проход пробрасывался челнок с внутренней ниткой туда и обратно, и прибивая вручную каждую нитку «прибивкой», получалось полотно, которое наматывалось на барабан готового холста. Мать умело все заводила и настраивала весь механизм ткацкого станка, мало того, еще и какие-то узоры на нем могла выткать.

Белорусские кросны в Алексинской хате

Это были кросны, сделанные местными умельцами без единого гвоздя. Повторюсь, такие же потом стояли и в нашей хате в Алексинке, когда мы, после гибели отца, переехали из Петровки.

В те времена я помню у матери был только один ситцевый платочек на голове в цветиках, как у нас говорили, «фабричного» изготовления. Все остальное: рубашки, брюки, белье нательное и постельное, шапки, рукавицы, в том числе обшитые шубенки, изготавливали из льняного холста или домотканой ткани из шерсти овец. Делали это женские натруженные руки, том числе и моей матери, и всех подрастающих в семье девушек.

Только валенки катали, как правило, мужчины, так как нужна была мужская сила, чтобы укатать шерсть. Они же шили сапоги из шкур домашних животных, чаще из шкур добытых лосей, ибо шкуры домашних животных сдавались заготовителям.

Во всем этом многообразном рукоделии моя мамочка Юзефа Осиповна была большая умелица и талантливая наставница, одна «ткацкая фабрика» на дому чего стоила. Чтобы ее настроить, нужны были и ум, и память, и сообразительность, ведь никаких письменных инструкций не было. Все в деревне знали Осиповну и приходили к ней за советом.

Вязание спицами одежды из шерсти овец натруженными руками матери

Моя мама вскоре после переезда из Урмана в совхоз «Сосновский», 1961 год

При всем при этом на первом месте была работа в колхозе: надо было жать серпом колхозный хлеб, ухаживать и доить коров, все вручную, растить телят и поросят, косить и грести в копны сено, вручную косой и граблями метать и вершить стога, и много чего еще помимо домашней работы. При этом из колхоза мы ничего не получали, на трудодни только в конце года давали полмешка ржи, а кормить семью, в том числе детей и стариков, надо было каждый день. И мы все, при этом, также имели какие-то обязанности по дому: смотреть цыплят, окучивать картошку, что-то прополоть. Просто побегать была большая привилегия, и это только после выполнения домашнего задания матери, которую она давала при уходе на колхозную работу.

Четыре сестры: первая слева наша мать Юзефа Осиповна, далее её сестры: Полина, Маруся, Елена. Все они горячо любили нас с братом. Совхоз Сосновский, 1968 год

И для нас было самое большое счастье получить слова одобрения матери за ту или иную порученную работу. Я до военного училища с удовольствием выскреб большим ножом до желта пол в нашей Куеринской хате, сказал традиционное: «Мама, прими работу», и на другой день телега повезла меня в училище.

Мудрое и во всем ответственное выражение лица матери, ее мягкий, с музыкальным оттенком, голос, через все это выражаемая сердечность всегда согревала и согревает сейчас мое сердце и душу. Делает незабываемым мое детство и юношество.

После войны мать была награждена медалью с ликом Сталина «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 годы», со словами на обратной стороне медали «Наше дело правое, мы победили». Мы этой медалью играли и очень гордились, одевали по очереди, а в лихолетье переездов где-то ее затеряли, о чем сильно сожалею.

Очень жаль, что до сих пор, нет у нас в стране памятника просто «Матери, женщине», наравне с памятником «Солдату – Освободителю», жене фронтовика, с дитем, выращенным в лихолетье, занимавшейся домашним хозяйством, а еще и наравне с мужчинами работавшей в колхозе. Кажется, что моя мать, и такие как она (у одной нашей землячки из Знаменского района погибло семь сыновей), были бы очень достойными символами для такого памятника.

Без этой морально-нравственной силы наших матерей, поддерживающих и олицетворяющих единство фронта и тыла, получающих фронтовые треугольники, не было бы ни «Жди меня, и я вернусь…», ни «Землянки», ни «Темной ночи…», ни той силы, которая поднимала из окопов бойцов в штыковую.

Открытие памятника «Танк Т‑55» в Знаменском районе Омской области – символа защиты Отечества в далеком прошлом и настоящем, символа любви к большой и малой Родине, и к материнству в великом и малом…

Два года назад по обращению замечательного главы Знаменского района (на котором закончились хозяйственники – радетели района) Онуфриева Александра Ивановича и всех жителей района мне удалось помочь установить танк Т-55 на центральной площади райцентра родного Знаменского района, как символ мужества наших отцов и беззаветной трудовой доблести тружеников тыла, прежде всего наших матерей, вдов фронтовиков, вынесших на своих плечах и не по-женски мозолистых руках всю тяжесть сурового военного времени, заливших своими слезами не одну подушку в ожидании весточки с фронта. Там же заслужено стоит памятник солдату-победителю, построенный знаменцами.

Хорошо бы, как я уже говорил, поставить памятник и Женщине-матери, порой безвестной труженице тыла, которая всю себя, все земные чувства, отдала за Победу, слезы которой сыпались на погоны вернувшихся мужей, сыновей, братьев и обнимали победителей их натруженные, мозолистые, от того еще более теплые, любимые и любящие руки.

Мать всегда была среди встречающих, с завистью и радостью за соседей, у кого вернулись, пусть безногие, безрукие, но живые, исстрадавшиеся в окопах близкие, мужья, отцы и братья… и всегда были слёзы, слёзы радости и горести.

Помню, мать еще долго чего-то поджидала. Ведь бывало, что и после плохих известий, кто-то возвращался из каких-нибудь лагерей и скитаний… Мало ли куда кого забрасывало военное лихолетье. И ждала отца очень долго. Все ждали. При этом очень быстро разлеталась весть о чуде, если кто-то отыскивался безвестный и возвращался. Все бежали встречать, и мы, босоногие, бежали как на своего родного взглянуть, хотя бы обнять за ноги и где-то из-под лавки поплакать тайком, послушать разговоры о войне.

Говоря о матери, я часто отхожу в описание всего, что окружало ее по жизни, чем она жила, с целью показать величие ее души и сердца и всех наших матерей – вдов фронтовиков и величественность их трудового подвига. На них держался тыл, и на фронте их любовь делала мужей и сыновей непобедимыми.

Сыновья Виктор и Антон с любимой матерью Юзефой Осиповной. Поселок Сосновский Омской области. 1983 год

Вехи жизни матери:

Родилась – Ветрино Полоцкой губернии Лепельского уезда.

В Сибири:

Хутор Алексинский – Знаменский район Омской области;

Хутор Голещина – Знаменский район Омской области;

Кукушка, Волай – Васисский район Омской области

Петровка – Васисский район Омской области;

Хутор Алексинский – Знаменский район Омской области;

Петровка – Васисский район Омской области;

Алексинка – Знаменский район Омской области;

Крутинка – Знаменский район Омской области;

Куеры – Знаменский район Омской области;

Сосновский совхоз – Таврический район Омской области;

Похоронена на Сосновском кладбище Таврического района Омской области.

Вечная тебе память и сыновья любовь дорогая мамочка!

Попытался сказать тебе ласковые слова, к светлой памяти о тебе и ко всем нашим матерям. Вообще, по своей сердечности благодарственные слова, обращаемые к нашим матерям, есть высшее проявление теплоты наших душ.

Встречая каждый рассвет, перекрестившись, здороваюсь, глядя на восход, с Солнцем, со светлыми душами моей матери, брата и всех ушедших близких и желаю здоровья и благоденствия всем живущим.

Нет любви выше, чем любовь к матери и любви матери. Берегите своих матерей!!!

Объединяющая нас с дорогим братом Рябина перед хатой в деревне Алексинка

Светлой памяти дорогого брата Виктора

Мой старший брат Терентьев Виктор Владимирович родился 10 июня 1934 года в деревне Ново-Князевка Князевского сельского совета Васисского района.

Деревня Ново-Князевка, также имела название Волай, а район, созданный специально под организацию этапирования «раскулаченных» на Васюганские болота, с началом войны в 1941 году и в связи с потерей актуальности этой темы, был разделен между Тарским и Знаменским.

Дорогой брат Виктор после переезда из урмана в совхоз Сосновский. В день Троицы. 1961 год

До гибели отца родители вместе с детьми, самым старшим Шурой (он умер в четыре годика на хуторе дедушки Осипа), Виктором и дочерью Зиной жили в других деревнях: Волае, Кукушке, Петровке, но чаще всего всех собирал под крышу рано потерявший жену отец матери – Осип, человек со всегда натруженными руками и очень добрым сердцем, на хуторе Алексинском (недалеко от деревни Алексинка). Хотя родители отца жили с достатком на хуторе Голещина, тоже километрах в двух от деревни Алексинка, только в другую сторону, но характер свекрови не позволил семье сына Володи (моего отца) проживать с ними под одной крышей.

Поэтому дорогому брату с детского возраста и до последних дней предстояла многотрудная судьба подростка, юноши – помощника матери в суровой (морозы до 56° и многоснежьем) «урманской» (а это строже чем «таёжной») жизни с водительской профессией, вырастить и в условиях села дать высшее образование трем прекрасным детям: Ирине, Лене и Володе.

Ничем нельзя до конца заглушить столь раннюю боль утраты старшего брата. При этом, очень жаль утерянных возможностей в проявлениях ещё большей любви к тебе, постоянной требовательностью общения с твоей природной мудростью, где каждое слово, сказанное тобой, имеет глубокий смысл и значение.

При жизни ты всегда был для меня, всех нас, твоих близких, по жизни «житейским мудрецом», и остался в памяти как большой труженик и сильный человек, со светлой, впечатлительной, заточенной на справедливость, ранимой душой.

Жизнь у тебя была в постоянном, как физическом и умственном напряжении, и много раз ты поговаривал: «Был бы жив отец, вернулся бы с фронта, как у других счастливых детей, и наша жизнь была бы не такой тяжелой». Была бы не такой, порой страдальческой, не по возрасту, особенно для тебя, с 15-ти лет работавшего колхозником наравне со взрослыми. При этом каждая жизненная ситуация проходила, как по лезвию ножа, без права на ошибку, а если вдруг она совершалась, стоила большой цены, её исправить.

Ходил ты в нашу Петровскую школу – четырехлетку, по окончании которой твоё образование закончилось. Но получил ты самое «высшее» образование, через университеты жизни, как у Горького, через жизненный опыт, твой природный ум, и от общения с умными людьми, которых по жизни у тебя было много. Они к тебе тоже тянулись, начиная от директора совхоза – героя труда, Вирича Григория Яковлевича, которого ты возил водителем почти 20 лет. Он тебя очень любил, любил в тебе человека.

Мне из нашего детства запомнился эпизод, как мы проводили тебя, с матерью в школу. Подошли к обыкновенной хате, где жила и учила наша сельская учительница, а ты там был единственный ученик. Вы с мамой зашли в хату, я же остался на крыльце и все хотел подсмотреть, это для меня таинственное и недоступное место, где получают знания. Какое-то благоговейное чувство было перед порогом, но как-то не получилось зайти и посмотреть: а что там? Скорее всего в хате не было никаких парт, а все ограничивалось скамейкой и самодельным, деревянным столом. Мать меня взяла за руку, а другой рукой положила на верхний косяк бутылочку с молоком и скибочку хлеба для тебя. Вся эта обстановка пронизывалась таким теплым чувством доброты и теплоты, что и в церковь за этими чувствами ходить было не обязательно.

Учился ты очень хорошо, но жизнь не дала тебе, после гибели отца, продолжить учебу выше четвертого класса. Дома нужен был мужчина, помощник матери. И ты нес эту заботу своими натруженными руками всю свою жизнь. И рука твоя осталась мозолистой до последних минут, когда часто-часто пожала мою руку за две минуты до окончания твоей земной жизни в Тавричанской больнице.

Проживая на Петровке после четвертого класса, как, наверное, и все дети времён войны, с детства всю мужскую работу делали своими детскими и юношескими руками: и дрова пилили и кололи, и сушняк в лесу рубили, носили его домой, и хлеб убирали, и снег топили, и воду носили… У меня до сих пор метка от обуха топора осталась на правой брови, когда я, везде таскаясь за тобой, близко неосторожно сзади подошел, и ты, размахиваясь, срубая сухое дерево, случайно меня задел (метка осталась – но от неё идет тепло). Мама рассказывала, что ты принес меня из леса домой на руках, и много крови было, и при этом ты очень переживал и плакал за маленького братика. Тебе в то время было лет 12–13, а мне 4–5.

При этом мы с тобой счастливые люди, поскольку были одарены сильной, всеобъемлющей любовью матери, которой были окутаны как в прошлом, так уже и во взрослой жизни.

Человек счастлив там, где его любят. Мы с тобой, окруженные любовью матери, ещё раз повторяю, пожизненно счастливые люди. О таких, как наша мать, снимают фильмы, пишут книги, она – частица всех памятников Матерям.

Распалась наша красавица Петровка, мать переехала в Алексинку, в Павлюкову хату. Ты, будучи еще подростком, уже имел ответственность полноценного мужчины за устройство дома и быта, и делал свой мужской вклад в нашу жизнь, заменяя в чем-то и отца в моем воспитании. Сам, своими руками перестелил пол в хате, сделал из осины, как более податливого дерева, кровать, а затем сеновал для сена, когда мать развела овец, а самодельный стол и скамейки достались нам от Павлюка, вместе с хатой.

Мололи с тобой рожь на домашних самодельных жорнах, сделанных дедушкой Осипом. В чурки лиственницы он вбил куски от разбитого «чугунка», долго их как-то обтачивал, и стали они похожими на поверхности выступающих рубцов, как у зуба мамонта, успешно размалывающими зерна. В Алексинке из-за скудности мать подсыпала в жорны вместе с рожью и мякину.

Как сейчас помню свою тоненькую, мало помогающую ручонку на ручке «самодельной мельницы», с сильным утончением от трения в месте охвата ее ладонями рук, вращающих тяжелый жернов этой средневековой домашней мельницы.

При этом я не помню каких-то отдыхов в нашем доме, и вообще в наших деревнях. Все работали в колхозе или дома, от первых петухов и далеко затемно.

У каждого были свои обязанности, в том числе и у нас – детей, в зависимости от возраста: и цыплят смотреть, когда взрослые на работе, чтобы коршун не схватил или змея не съела, и картошку окучить, и дров наносить, и снега натопить для дома и для хозяйства, а с 7–8 лет находилась работа уже и в колхозе.

Единственное, если можно это назвать отдыхом, у брата была охота. Он очень ее любил, при этом с глубоким уважением относился ко всем обитателям тайги и обо всех их привычках рассказывал с большой любовью. Рассказывал о косачах, зайцах, горностаях, куропатках, ласках, колонках, глухарях, находя в них и какие-то человеческие качества. Складывалось впечатление, что они тоже люди, только в другом обличье, и все одинаковы дети «жизни».

От отца осталась длинная берданка 28-го калибра с синим почему-то прикладом, и брат с ней каждое весеннее утро ходил на тетеревиный ток. Надо было вставать где-то в 4 часа и к 5.00 быть на току, который он разведывал заранее и строил там бучек.

Сибирский Тетеревиный ток. Только на один ток в Алексинке на Голещине слетались сотни косачей. За их бормотанием выстрелов слышно не было – поднимут головы, послушают и опять токуют

А их, непуганых тетеревов, помногу слеталось на ток со всего окружающего леса. При этом первым прилетал самый красивый, с синими переливами, белым ожерельем под «косами» хвоста, с красными бровями косач-«токовик» и его нельзя было стрелять, поскольку без него ток распадается. А почему их слеталось сотнями? Они до нас жили в тайге, бедно питались почками, насекомыми, букашками и червячками… всем, что вокруг. Были еще и всякие напасти, засухи, пожары, и им приходилось по-всякому. А тут пришли люди в тайгу, раскорчевали, распахали и посеяли рожь или пшеницу, и их расплодилось очень много, поскольку это куры, только лесные. Все охотники, в основном, дети войны и вернувшиеся с фронта, как правило калеки, из своих допотопных ружей добывали каждый за утро по 4–5 тетеревов.

Это был способ существования, так как за дичью приезжали заготовители из района, давали не деньги, а какие-то домашние промышленные товары, порох, дробь и капсюли. Однажды брату даже дали зеленые ватные брюки, фуфайку и обыкновенную солдатскую шапку, которой брат очень гордился. Было большое горе, когда кто-то из соседней деревни ее украл или взял по ошибке, во время чьей-то свадьбы, где принимал участие и подросший брат. Также могли дать за дичь кусок большого хозяйственного мыла и спички. Однажды ситцевый платочек для матери дали, во всем промышленном товаре был большой дефицит. Для себя сеяли лен, пряли пряжу, ткали на кроснах и иголкой шили всю одежду. Некоторые с войны провезли коробки иголок или карандашей, и это им очень помогало иметь достаток в жизни, и нам подспорье. Пряжа была из овечьей шерсти, из которой ткали и шили одежду на зиму.

Как правило, к завтраку брат приходил с тока, а я выскакивал на крыльцо смотреть издалека, что брат несет у пояса. На один ток ходило по 3–4 охотника и ты нес всегда на уровне взрослых.

Потом ты шел в колхоз, где полноценно работал с 12–14 лет. Тебе, как мало социально защищенному, как правило, доставались самые никудышные быки: «Мальчик» или «Рубис». Не было ни отца, ни старшего брата, и некому было за тебя постоять. Иногда мать приходила и со слезами перед бригадиром отстаивала какие-то твои права.

А этой бедной скотине – деревенским быкам и лошадям, должны поставить трудовой памятник, как устроителям нашей жизни, за их беззаветные усилия. На них и поднимали залог, в том числе и Виктор этим занимался. Пахали землю большим, очень тяжелым железным плугом с большим блестящим лемехом, и боронили, и снопы на молотилку свозили. И никакие другие сельскохозяйственные работы не обходились без них.

Вся Алексинка строилась и развивалась на быках. Коней было единицы, которых очень берегли.

Вот такая доля выпала на всех нас и на животных, как во время ранних колхозов, так и в послевоенное время, и через это лихолетье прошёл брат Виктор

Бывало, брат с Шуркой, своим другом, обоим по 16 лет, летом в жару пашут. От тяжелой работы и от ужасного таежного гнуса быки затащат их вместе с плугом в чащу, спасаясь от этой напасти. По рассказал Виктора, сидим и плачем от безысходности и поиска способов заставить их работать… При этом другие «счастливчики» работали на быке Жаховском или Красном, которые могли до следующей деревни бегом везти сани или телегу, и в пахоте были сильные и послушные.

Видя его мытарства на работе в колхозе, мама иногда жалела и не будила его на охоту утром, давала поспать, на что брат потом сильно обижался и просил этого не делать. Между ним и матерью была с детства большая безоговорочная любовь.

У матери, после одновременного прихода похоронки с фронта на мужа и смерти девятилетней сестренки Зиночки, случались сердечные приступы и очень медленно, с годами, мать приходила в себя. В один из них он обнял ее ноги со словами: «Мамочка! Возьми мое сердце!».

Первый армейский снимок брата Виктора (Челябинск‑40) 1953 год

Я немного описал самое многотрудное, можно сказать, бедственное время его жизни. Впоследствии он стал конюхом в Крутинке, а это уже «деревенская знать», и жить нам стало легче, ибо до этого вопрос стоял больше о выживании, чем о жизни.

Вернувшись из армии, брат работал шофером на ГАЗ-51 в колхозе имени Кирова, жили в Куерах, а контора колхоза была в Ларионовке. Это тоже очень уважаемая должность для всего колхоза, так как в колхозе было всего две машины: одна на чурочках в Тайге, другая у нас – в Куерах у Виктора.

Ездил он и зимой на цепях, надетых на колеса, и летом по «фронтовым» деревенским, таежным дорогам и болотам, где было всё, только пули не летали. Все знали, что Виктор и по болоту, и в глинистую гору все равно проедет.

Увидев номер его газика 64–68 в окно 10-го класса школы в Новоягодном, когда он туда приезжал, всегда просил разрешения выйти с урока, чтобы пообщаться с ним, один раз даже по 100 грамм из его «бардачка» выпили. А когда вернулся за парту, меня почему-то вызвали к доске, и чтобы не выяснилось, что я выпил, вынужден был сказать: «Не знаю». Учительница с удовольствием «влепила» мне двойку, наверное, в воспитательных целях, чтобы побегал, пересдавал потом весь учебник.

Распались Куеры, и мы переехали в совхоз Сосновский, где он более двадцати лет возил героического директора совхоза Вирича Григория Яковлевича.

Григорий Яковлевич поднимал совхоз с колен, как в кинофильме «Председатель», а завершил созданием высокоэффективного хозяйства: 32 000 гектаров пахотной земли-чернозема, Зерноток, Молочный завод, Дом культуры, спортивный зал, зона отдыха с двумя большими прудами для рыбной ловли и для плавания. Все это было спроектировано и построено Григорием Яковлевичем. В совхозе были организованы команды по хоккею и футболу, занимавшие призовые места в обществе «Урожай». За них болели всем совхозом.

На таком автомобиле ГАЗ‑21 брат всего около двадцати лет возил героического директора совхоза «Сосновский» Вирича Григория Яковлевича

Ушел Вирич и все рухнуло, а сейчас просто разграблено. Брат был у него советником «от сохи» и был настолько углублен в совхозные дела, будучи всё время рядом с директором, что он предлагал ему, с 4-мя классами, стать управляющим ведущего пятого отделения, а там и агроном, и инженер, и зоотехник с высшим образованием. Виктор отказался, за что я его ругал.

Они с Виктором были не просто водитель и директор. Это были настоящие друзья и ушли практически одновременно с работы, и от обоих остались не только кресты на совхозном кладбище, а осталась большая память как о подвижниках в развитии совхоза.

Брат Виктор с женой Раисой Захаровной и сыном Владимиром