Командир бомбардировщика - 6

— Федя, — говорю я. — Что с машиной?

— Не знаю. Должна была прийти в двадцать минут.

— Пошли кого-нибудь.

— Кого?

И вот тут я наконец понимаю, что мы делали неправильно весь день.

Мы посылали людей вперёд. Всё время вперёд: вперёд с носилками, вперёд к трапу, вперёд к машине. И ни разу — обратно.

А очередь стоит и не видит ничего, кроме спины уходящего. Ей никто не приносит новостей. Все новости приходят к ней сверху, через сипящую установку, от начальства, которому она уже не очень верит.

— Мищенко, — говорю я. — Сюда.

Мищенко подходит. Тот самый — сапоги, вещмешок, август, полоса. Сейчас он старше на месяц и на целую войну.

— Ты сейчас пойдёшь пешком до медпункта и обратно, — говорю я. — Одиннадцать километров не надо, до медпункта здесь два. Найдёшь машину. Узнаешь, где она и почему стоит. И придёшь обратно.

— Есть.

— Стой, Мищенко. — Он уже повернулся к дороге; я дожидаюсь, пока снова посмотрит на меня. — Вернёшься — сначала скажешь, что видел, мне. Потом пройдёшь вдоль очереди и расскажешь людям сам. Пусть спрашивают тебя, ты там побываешь.

Мищенко смотрит на меня.

— Понял, — говорит он. — А если её там нет?

— Тогда скажешь, что её там нет. Не приукрашивай.

Он уходит в темноту.

— И второго, — говорю я Феде. — Второго — навстречу носилкам, к медпункту. Чтобы обратный путь не был пустым: он вернётся вместе с ними и доведёт до трапа.

— Хомутова пошлю.

— Посылай.

Мищенко возвращается через двадцать пять минут, мокрый до нитки, дышащий как загнанная лошадь, и — я сразу вижу — довольный.

— Машина на месте, — говорит он, останавливаясь передо мной. — Она не сломалась. Она разгружается. Ей на медпункт привезли ящики, и там сейчас снимают, потому что кузов занят. Шофёр сказал: двадцать минут — и придёт.

— Ты видел кузов сам?

— Сам. И шофёра видел, Чернега его фамилия.

— Хорошо, — говорю я. — Теперь иди и говори.

И Мищенко идёт вдоль очереди.

Я стою у стола и слушаю, как это работает.

Он говорит негромко, без всякого ораторства, простыми словами: машина на медпункте, разгружается, придёт минут через двадцать, шофёр Чернега, я его сам видел. Кто-то из очереди спрашивает — он отвечает. Кто-то спрашивает второй раз то же самое — он отвечает опять, терпеливо, как человек, которому не жалко.

И очередь садится обратно на свои мешки.

Не потому, что поверила начальству. Потому что перед ней стоит свой парень, который двадцать минут назад ушёл туда, а сейчас вернулся и рассказывает.

— Тимка, — говорю я вверх, на кузов. — Меняем порядок. Больше не объявляешь группы номерами. Объявляешь рубежи.

— Как?

— Так. «Группа три — медпункт». Не «группа три, приготовиться», а «группа три идёт до медпункта, там её встречает Хомутов». Потом: «группа три — грузовик». Потом: «группа три — трап, принимает боцман Гнатюк». Человек должен слышать не номер, а место, куда он сейчас физически придёт, и фамилию того, кто его там встретит.

Тимка молчит секунду.

— Это же длиннее.

— Это длиннее и понятнее. Пробуй.

Он пробует.

И через полчаса я вижу то, ради чего был весь этот день.

Очередь начинает двигаться партиями.

Людей из дальнего укрытия вызывают по десять. Они доходят до медпункта; Хомутов встречает их и возвращает посыльного с числом прибывших. Полуторка отвозит десяток к гавани, где Байда считает людей и размещает под навесом до следующего судна. Уходящий мотобот берёт только свою двадцатку, остальные получают место ожидания и срок следующей проверки, а не обещание немедленной посадки.

Между рубежами есть люди. У каждого рубежа есть фамилия. И главное — между рубежами теперь ходят обратно.

Это, если честно, не изобретение. Это самая обыкновенная схема, которую я в прошлой жизни видел на любом крупном аэродроме при любой массовой переброске, и там она называлась длинным скучным словом и была расписана в инструкции, которую никто не читал, потому что она работала сама собой.

Здесь она не работает сама собой. Здесь её приходится собирать из живых людей под дождём, и каждый винтик в ней — это человек, которого надо назвать по имени.

Лида находит меня около одиннадцати, когда очередь уже идёт ровно, а я стою у стола и переписываю расчёт набело.

Она садится на ящик рядом, вытягивает ноги и некоторое время просто молчит.

— Мальчик жив, — говорит она наконец. — Тот, с животом. Ушёл на тральщике. Гнатюк его положил у кормового закутка, головой к борту.

— Хорошо.

— Не хорошо, — говорит она. — Пятьдесят на пятьдесят. Но он хотя бы в тепле и на судне, а не на досках.

Мы сидим.

Дождь к ночи стал реже, но холоднее. Внизу, у трапа, горит один фонарь, прикрытый жестянкой сверху, и в его свете видно, как поднимается пар от людей.

— Иванов, — говорит Лида. — Я вас вчера кое о чём спрашивала.

Вот это неожиданно. Я успел совершенно забыть.

— Спрашивали.

— Я обещала проверить по лицу. — Она поворачивает голову. — По лицу не видно, вы за сегодня стали похожи на мешок. Так что спрошу словами. Написали?

— Написал.

— Что написал?

— Три строчки, — говорю я. — «Я жив. Я здесь. Писать мне пока трудно, но я напишу ещё».

— И?

— И не отправил.

— Почему?

Я достаю планшет, расстёгиваю его и показываю ей — не письмо, а конверт.

— Потому что я не знаю адреса.

Лида смотрит.

— Он же вот, — говорит она. — На конверте.

— На конверте обратный адрес отправителя, — говорю я. — Написан от руки, карандашом, и половина размокла ещё до меня. Я могу разобрать город и, кажется, улицу. А номер дома — нет.

— Внутри должен быть.

— Внутри — да, — говорю я. — Наверное.

И вот тут она понимает.

Я вижу, как понимает: у неё меняется выражение лица — не жалость, а что-то куда более неудобное, ближе к изумлению.

— Вы его так и не открыли, — говорит она.

— Нет.

— Иванов. Вы сегодня двенадцать часов воевали с интендантами за семнадцать носилок. Вы отняли у человека сундук. Вы стояли у весов и выкладывали свои портянки на всеобщее обозрение. И вы не можете открыть конверт.

— Не могу.

— Почему?

Я думаю, как ответить так, чтобы не соврать.

— Потому что пока я его не открыл, там всё ещё может быть что угодно, — говорю я. — А когда открою, там будет конкретный человек, который задаёт конкретные вопросы. И на них придётся отвечать конкретно. А у меня нет ответов.

— У вас есть три строчки.

— Три строчки — это не ответ. Это уведомление.

Лида долго молчит.

— Ладно, — говорит она. — Знаете что? Оставьте пока.

— Что, серьёзно?

— Серьёзно, — говорит она. — Я вчера была умная и посоветовала вам написать. Вы написали. Дальше должно идти «и отправить», и я должна сейчас на вас надавить. А я не буду.

— Почему?

— Потому что я сегодня целый день смотрела, как вы всех заставляете называть фамилии на той стороне, — говорит она. — Кто принимает. Кто встречает. Чтобы никто не исчез между двумя списками. И вот у вас самого на той стороне — пусто. Вы не знаете, кто там принимает. Вы даже не знаете, как её зовут.

— После ранения многое не могу вспомнить. И письмо всё откладываю.

— Тогда не отправляйте, — говорит Лида. — Отправите, когда узнаете фамилию. Вы же сами это правило и придумали.

Я смотрю на неё.

— Ковалёва.

— Что?

— Вы сейчас очень плохо поступили.

— Знаю, — говорит она без раскаяния. — Зато честно. Матери я, кстати, написала. Три строчки. Отнесла на полевую почту, а почта уже упакована, и мешки стоят под брезентом. Так что моё письмо сейчас лежит в мешке, который завтра, может быть, поедет, а может быть, останется.

— И как вам?

— Отвратительно, — говорит она. — Но это уже не моё дело. Моё дело было написать.

Она встаёт, отряхивает шинель и смотрит вниз, на фонарь у трапа.

— Иванов.

— Да?

— У вас в утреннем листе, который вы мне дали для сверки, — говорит она, — у всех фамилий заполнены три графы. У всех, кроме одной.

— Я знаю.

— Вы третью графу себе заполните, — говорит Лида. — Не сегодня. Но заполните. Потому что я сегодня весь день слушала, как вы объясняете людям, что нельзя передавать человека в пустоту, и мне будет очень обидно, если единственный, кого передадут в пустоту, — это вы.

Она уходит вниз, к фонарю, и по дороге кому-то говорит: «Не вставайте, лежите, я сама», и от этой фразы у меня почему-то сжимается горло сильнее, чем от всего остального за день.

В половине первого ночи я переписываю расчёт набело и несу его Сазонову.

Он сидит на том же ящике, в той же позе, что и утром, и мне кажется, что он не вставал двенадцать часов, хотя я точно знаю, что вставал.

Я кладу лист перед ним.

— Вот, — говорю я. — Ближайшие двое суток. Три потока: судовой, самолётный, пеший до второй площадки. По каждой группе — состав, сопровождающий, принимающий на той стороне по фамилии. Отдельно — очередь по рубежам, с указанием, где кого встречают. Отдельно — что уже вывезено сегодня и чем.