Пепел костяного королевства

Король Эдвин сидел во главе стола на возвышении. По правую руку от него — невеста, бледная и прекрасная, как зимняя луна. По левую — пустое кресло. Место принца Гилберта. Все заметили это, но никто не осмелился спросить.

— Друзья! — король поднялся, и зал затих. — Сегодня великий день. День, когда два великих дома объединяются. День, когда Вардхольм становится сильнее.

Он говорил, но его слова были пустыми, как орехи, выеденные мышами. Лорд Блэквуд смотрел на лорда Вэнса. Лорд Вэнс смотрел на корону. Барон Даркмур смотрел в никуда, но его слепые глаза, казалось, видели все.

— Пьем за невесту! — провозгласил Эдвин, подняв кубок.

— За невесту! — подхватил зал.

Алесса улыбнулась и пригубила вино. Оно было сладким, но она чувствовала в нем привкус горечи. Или, может, это был привкус ее собственной ненависти.

Первый удар произошел на третьем часу пира.

Сначала никто не понял, что случилось. Просто один из рыцарей лорда Блэквуда вдруг вскочил, схватился за горло и рухнул на стол, опрокинув кубки и блюда. Его лицо посинело, изо рта хлынула пена. Через мгновение упал еще один. И еще.

— Отрава! — крикнул кто-то, и зал взорвался.

Лорд Блэквуд вскочил, хватаясь за меч.

— Ты! — закричал он, указывая на лорда Вэнса. — Ты хотел отравить моих людей!

— Я? — Вэнс поднялся, его лицо побелело от ярости. — Это ты подмешал отраву, чтобы обвинить меня!

Король не двигался. Он сидел на своем троне и наблюдал, как его гости хватаются за оружие. На его лице играла улыбка.

«Волки грызутся, — подумал он. — Как я и предсказывал».

Но потом он заметил кое-что, что заставило его улыбку исчезнуть.

Алесса смотрела на него.

Не с ужасом, не с паникой. С холодным, расчетливым любопытством. Как смотрят на насекомое, которое собираются раздавить.

И в этот момент король Эдвин Третий впервые за двадцать лет почувствовал страх.

В подземелье, тремя этажами ниже, принц Гилберт услышал крики.

Он поднялся с гнилой соломы, служившей ему постелью, и прислушался. Крики, лязг металла, топот ног. Где-то наверху рушился мир его отца.

Он улыбнулся.

Медленно, он подошел к двери своей камеры, тяжелой дубовой плите, окованной железом, и коснулся ее.

— Еще не время, — прошептал он. — Но скоро.

Он вернулся в угол и сел. Его глаза привыкли к темноте за три года. Он видел каждый камень, каждую трещину, каждую каплю влаги, стекающую по стенам.

И он ждал.

На севере Вейла проснулась от холода.

Она не знала, сколько проспала. Ей снился сон — странный, липкий, как паутина. Во сне она стояла в лесу, но не в Железном. В другом. В лесу, где деревья были выше гор, а корни уходили в саму бездну. И кто-то говорил с ней. Голосом, который был одновременно и шепотом листьев, и скрипом старой двери, и плачем ребенка.

— Ты придешь, — говорил голос. — Ты уже идешь. И когда ты придешь, ты узнаешь, почему пепел говорит с тобой. Почему твоя мать умерла в огне. Почему твой дар — это не дар, а метка.

Вейла открыла глаза.

Над ней нависало небо — серое, тяжелое, как надгробная плита. А в нескольких шагах от нее стояла фигура.

Высокая, тощая, с руками, покрытыми корой.

— Ты уже близко, — сказал человек из мертвой деревни. — Еще три дня пути. Но я пришел не за этим.

— Зачем? — спросила Вейла.

— Чтобы предупредить тебя. Последний раз. Если ты войдешь в Лес, ты не вернешься прежней. Ты можешь выйти живой, но ты не будешь собой. Лес меняет все, чего касается. Вопрос лишь в том, что из тебя получится.

— Мне плевать, — сказала Вейла. — Я уже не та, кем была. После пожара. После Цитадели. После всего.

Человек с корой долго смотрел на нее. Потом кивнул.

— Тогда иди. Но знай: в сердце Леса есть не только Он. Там есть и другие. Те, кто пришел до тебя. Они будут пытаться остановить тебя. Некоторых придется убить.

Он повернулся и исчез между деревьями.

Вейла встала, отряхнулась и пошла на север.

Глава 2: Сердце Леса

Три дня пути — так сказал человек с корой вместо кожи.

Он солгал. Или, может, Лес решил, что ей нужно больше времени. А возможно, время здесь текло иначе — как мед, стекающий по наклонной поверхности, то быстро, то почти замирая.

Вейла потеряла счет дням на вторые сутки.

Лес начался неожиданно. Сначала это были обычные деревья — березы, осины, редкие дубы. Потом они стали гуще, выше, темнее. Трава под ногами почернела, а воздух сделался тяжелым, как перед грозой, только грозы не было. Была лишь тишина. Плотная, вязкая, как болотная жижа. Она забивала уши, и Вейла слышала только собственное дыхание — и стук сердца. А потом и они начали казаться чужими, будто принадлежали кому-то другому.

Первая ночь в Лесу едва не убила ее.

Она развела костер — с трудом, потому что ветки отказывались гореть. Они тлели, выпуская густой белый дым, который не поднимался вверх, а стелился по земле, как змея. Вейла сидела у слабого пламени, обхватив себя руками, и чувствовала, как холод забирается под одежду, под кожу, под ребра.

Потом она услышала голос.

Он шел не снаружи. Он шел изнутри — из пепла, который она носила с собой. Из пепла, который был частью ее самой.

— Ты слышишь нас? — спрашивали голоса. — Ты слышишь нас?

— Кто вы? — прошептала Вейла.

— Мы — те, кто был до тебя. Мы — те, кто пришел и не вернулся. Мы — кости под твоими ногами. Мы — кровь в корнях. Мы — твоя семья.

Она зажмурилась.

— У меня нет семьи.

— Была, — ответили голоса. — До того, как огонь забрал их. Но теперь у тебя есть мы. И мы покажем тебе путь.

И они показали.

Это были не видения — это были ощущения. Пепел в ее волосах дрожал, как антенна, улавливая нечто, чего она раньше не замечала. Подземные течения. Скрытые тропы. Места, где корни сплетались в узлы, похожие на вены. Места, где земля была не землей, а чем-то иным. Живым. Плотью.

Она шла, ведомая этими ощущениями, и не замечала, как деревья расступаются перед ней.

А потом она вышла на поляну.

И остановилась.

Это было сердце Леса.

Поляна была идеально круглой, как будто кто-то вычертил ее циркулем. В центре стояло дерево. Но это было не дерево в обычном понимании. Оно было огромным, невероятно огромным — ствол в десять обхватов, ветви, уходящие в небо на сотни локтей. Кора была черной, как уголь, и блестела, как полированный камень. Листья — а листья были — имели цвет запекшейся крови.

И оно дышало.

Вейла видела, как ствол поднимается и опускается, медленно, как грудь спящего великана. Она чувствовала это дыхание нутром. Оно резонировало с ее собственным сердцем, с ее собственным дыханием, с пеплом в ее волосах.

— Здравствуй, — раздался голос.

Она не вздрогнула. Она ждала этого голоса. Она слышала его во сне, она слышала его в шепоте земли, она слышала его в треске костра в ту ночь, когда умерла ее мать.

— Ты знаешь, кто я? — спросил голос.

— Нет, — ответила Вейла.

— Знаешь, — возразил голос. — Ты всегда знала. Ты просто боялась признаться.

Вейла смотрела на дерево. На его черную кору, на его кровавые листья. И вдруг поняла.

— Ты — не бог, — сказала она.

— Нет, — согласился голос.

— Ты — не демон.

— Нет.

— Ты... — она запнулась. — Ты — это все. Весь Лес. Вся земля. Вся...

— Я — память, — сказал голос. — Я — то, что было до того, как люди придумали имена для богов и демонов. Я — корень, из которого выросли все ваши страхи и все ваши надежды. Я — то, что вы забыли.

Дерево шевельнулось. Или, может, это Вейле показалось. Но ей показалось, что в коре открылись глаза — сотни, тысячи глаз, смотрящих на нее.

— Ты пришла, чтобы убить меня, — сказало дерево.

Это не был вопрос.

— Меня послали, — ответила Вейла.

— Знаю. Архивариус. Он всегда умел находить полезных людей. Он нашел тебя, когда ты была еще ребенком. Он ждал, пока ты вырастешь. Пока твой дар окрепнет. Пока ты станешь оружием.

Вейла нахмурилась.

— Он спас меня.

— Он использовал тебя. Как используют всех. Твоя мать тоже была полезна. Пока не стала опасной.

Слова ударили, как пощечина.

— Моя мать... погибла в пожаре.

— Твоя мать была как ты, — сказало дерево. — Она слышала пепел. Она слышала землю. И она узнала то, что не должна была узнать. Поэтому они сожгли ее.

— Они? Кто они?

— Те, кто правит вашим миром. Те, кто называет себя пастырями Единого Солнца. Те, кто построил Цитадель на костях старых богов и сделал из магии запретный плод. Архивариус — один из них. Вернее, был одним из них. Пока не понял, что его хозяева служат не богу, а страху.

Вейла покачнулась. Все, во что она верила, рушилось, как карточный домик.

— Ты лжешь, — прошептала она.

— Я — память, — повторило дерево. — Память не лжет. Она просто помнит. Хочешь, я покажу тебе?

Ветви зашевелились, и с них посыпались листья. Они кружили в воздухе, как капли крови, и там, где они касались земли, поднимались образы. Вейла увидела свою мать. Молодую, красивую, с такими же темными волосами, как у нее. Она стояла на той самой поляне, у того самого дерева. И она не была напугана. Она была в ярости.

— Они придут, — говорила она. — Они уже идут. Они хотят вырвать тебя с корнем.

— Знаю, — отвечало дерево. — Но не вырвут. Пока есть такие, как ты.

— Меня не будет, — сказала мать. — Я ухожу. Мне нужно вернуться. У меня дочь.

— Тогда иди. Но помни: то, что ты носишь в себе, — это не дар. Это долг.

Образ исчез.

Вейла стояла, глядя на то место, где только что была ее мать, и по щекам текли слезы. Она не плакала с того дня, как выбралась из колодца. И теперь слезы казались ей чужими, как и все остальное.

— Зачем ты показываешь мне это? — спросила она.

— Чтобы ты поняла, — ответило дерево. — Ты не просто девочка с даром. Ты — наследница. Последняя из тех, кто может слышать землю. Если ты умрешь, цепочка прервется, и мир окончательно погрузится в Век Стали. Без корней. Без памяти. Без магии. Ваш король, ваши жрецы, ваши лорды — они не просто жгут старые капища. Они выжигают саму возможность возвращения.

— К чему возвращения?

— К тому, что было до того, как люди решили, что они — венецтворения. До того, как вы начали убивать друг друга за железо и золото. До того, как вы забыли, что такое быть частью целого.

Дерево склонило ветви, и Вейла почувствовала, как нечто касается ее плеча — нежно, как мать касается спящего ребенка.

— Ты не должна убивать меня, — прошептало оно. — Ты должна вспомнить.

— Что вспомнить?

— Свое имя.

Вейла нахмурилась.

— Меня зовут Вейла.

— Это имя дала тебе Цитадель. Имя, которое ты получила в день, когда тебя привезли в Солнцеград. А до этого? Как звала тебя мать?

Вейла закрыла глаза.

И вспомнила.

Это случилось в тот миг, когда пламя коснулось неба.

Вейле было двенадцать, но она уже знала, что такое боль. Боль была ее постоянным спутником, как тень, как холод, как голод. Боль была в том, как отец смотрел на нее — не как на дочь, а как на лишний рот. Боль была в том, как соседские дети смеялись над ее глазами — слишком большими, слишком темными, слишком внимательными. Боль была в том, как мать сжимала ее руку, когда они шли в лес за хворостом, и шептала: «Не говори никому».

Но та ночь была другой.

Огонь съедал деревню, и Вейла стояла по пояс в колодезной воде, глядя вверх, на круглое отверстие, через которое падали искры. Мать лежала на ней, придавив своим телом, и ее кровь капала на лоб Вейле, смешиваясь с сажей и слезами.

— Слушай меня, — хрипела мать, и Вейла слышала, как булькает кровь в ее легких. — Слушай внимательно.

— Мама, не уходи...

— Я уже ушла, девочка. Но ты останься. Ты должна остаться.

— Я не могу без тебя...

— Можешь. Ты сильнее, чем думаешь. Ты — моя дочь.

Вейла прижималась к матери, чувствуя, как та становится все тяжелее. Жар сверху становился невыносимым, но она не могла пошевелиться. И она не хотела.

— У тебя есть дар, — шептала мать. — Ты слышишь то, что другие не слышат. Ты видишь то, что другие не видят. Это проклятие и благословение. Но главное — это то, что делает тебя тобой.

— Мама, я не понимаю...

— Когда-нибудь поймешь. А теперь слушай. Запомни свое имя. То имя, которое я дала тебе. То имя, которое ты носила до того, как они отнимут его.

Вейла не понимала. Зачем запоминать имя? Она знала свое имя. Ее звали Вейла. Так звали ее все.

— Меня зовут Вейла, — прошептала она.

— Нет, — ответила мать. — Это не твое имя. Это слово, которое я говорила соседям, чтобы они не задавали вопросов. Настоящее имя — это то, что слышит земля. То, что слышит пепел. То, что слышит Он.

— Кто — Он?

— Тот, кто ждет тебя. Тот, кто ждал меня. Тот, кто ждал мою мать. И мать моей матери. Мы все носили одно имя. И теперь оно переходит к тебе.

Мать приподнялась, и Вейла увидела ее лицо в свете пожара. Оно было покрыто копотью и кровью, но глаза — глаза горели. Они были не человеческими. Они были как угли.

— Слушай, — сказала мать. — И запомни. Твое имя...

Вейла открыла глаза.

Она стояла перед деревом. Деревом, которое было сердцем Леса. Деревом, которое было памятью мира.

— Ты вспомнила, — сказало оно.

— Да, — ответила она.

— Назови его.

Вейла посмотрела на свои руки. Они дрожали. Потом подняла взгляд к кроне, к кровавым листьям, к черным ветвям.

— Меня зовут... — она запнулась. — Меня зовут Имриэль.

И в тот же миг мир вздрогнул.

Листья зашелестели, хотя ветра не было. Корни под ногами зашевелились, как змеи. Небо над Лесом потемнело, и Вейла почувствовала, как ее накрывает волна силы — древней, как сама земля, и яростной, как огонь, убивший ее мать.

— Имриэль, — повторило дерево, и в его голосе прозвучало удовлетворение. — Имриэль, что значит «та, что слышит пепел». Имриэль, что значит «та, что носит пламя в крови». Имриэль, последняя из Хранителей.

— Хранителей? — переспросила она.

— Тех, кто помнил. Тех, кто хранил старые слова. Тех, кто мог говорить с землей. Вас было много когда-то. А теперь осталась ты.

Дерево снова шевельнулось, и Вейла увидела, как из его коры проступают лица. Десятки, сотни лиц. Женских. Молодых и старых. Все они смотрели на нее. И все они улыбались.

— Они с тобой, — сказало дерево. — Все они. Все женщины твоего рода. Все, кто носил это имя до тебя. Они в твоей крови. Они в твоем пепле. Они в твоем дыхании.

Вейла почувствовала, как в груди поднимается нечто огромное. Не гнев. Не печаль. Нечто иное. Словно она вдруг стала больше, чем была. Словно в ней зажгли тысячу свечей, которые кто-то пытался задуть веками.

— Что мне делать? — спросила она.

— То, что делали все они, — ответило дерево. — Помнить. И защищать.

— От кого?

— От тех, кто хочет забыть. От тех, кто построил свой мир на пепле старого. От тех, кто сейчас правит вашим Вардхольмом.

— Король?

— Король — лишь инструмент. Куда более страшный враг — те, кто стоит за ним. Те, кто учит вас бояться. Те, кто заставляет вас жечь своих матерей и проклинать свои дары. Они идут, Имриэль. Они уже идут. Они почувствовали, что ты здесь. Они почувствовали, что Лес проснулся.

Вейла обернулась.

И увидела.

За стволами деревьев, в сгущающейся темноте, мелькали тени. Они двигались быстро, как змеи, и бесшумно, как смерть. И они приближались.

— Кто это? — прошептала она.

— Те, кто служит Ему, — ответило дерево. — Те, кто носит черное. Те, кто сжег твою деревню.

Вейла сжала кулаки. Пламя, которое она так долго подавляла в себе, пламя, которое она боялась, пламя, которое убило ее мать, — оно поднялось в ней. Оно требовало выхода.

— Что мне делать? — повторила она.

Дерево ответило не голосом, а ощущением.

Оно влило в нее знание. Старое, как мир. Простое, как дыхание.

И Вейла поняла.

Она подняла руки и выдохнула.

Огонь потек из ее ладоней. Но это был не тот огонь, что жег деревни. Это был огонь, что живет в сердце земли. Огонь, что плавит железо. Огонь, что рождается из пепла.

Он ударил в деревья, но не сжег их. Он пробудил их.

И Лес ожил.

Лес ожил не так, как оживают звери, почуявшие опасность. Он ожил так, как просыпается вулкан — медленно, неотвратимо, с глубинным гулом, который не слышен ушами, но ощущается костями.

Ветви заскрипели. Корни зашевелились под землей, как черви в падали. Стволы, стоявшие веками неподвижно, начали поворачиваться, словно слепые великаны, ищущие источник тепла. И в этом движении не было ничего доброго. Это была ярость. Древняя, холодная, как лед, и беспощадная, как зима.

Вейла стояла в центре поляны, и огонь все еще струился из ее ладоней. Он не обжигал — он просто был. Он был частью ее, как дыхание, как сердцебиение. И она наконец поняла то, что ее мать пыталась сказать ей в ту ночь, когда умерла.

Проклятие и благословение. Одно и то же. Вопрос лишь в том, куда направить пламя.

— Они идут! — раздался голос позади нее.

Вейла обернулась. Из-за деревьев выходили люди. Или, по крайней мере, существа, которые когда-то были людьми. Их было семеро. Они носили черные плащи с капюшонами, скрывающими лица, но Вейла чувствовала их. Она чувствовала их запах — запах старой крови и жженой плоти. Она чувствовала их мысли — темные, извилистые, как лабиринт. Они не были простыми солдатами.

— Дети Черного Пламени, — прошептала она. Она не знала, откуда пришло это знание. Может, от матери. Может, от дерева. А может, от той цепочки женщин, что стояли за ней, невидимые, но ощутимые.

— Ты знаешь нас, — произнес один из них. Его голос был как скрип ржавых петель. — Это хорошо. Умрешь с пониманием.

— Вы сожгли мою деревню, — сказала Вейла.

— Мы сожгли сотни деревень, — ответил другой. — Они все сливаются в одну. Но да, та, где жила твоя мать, была нашей работой. Красивое было пламя. Высокое. Жадное.

Вейла не почувствовала гнева. Вернее, гнев был, но он не ослепил ее. Он застыл внутри, как меч, опущенный в ледяную воду. Холодный. Острый. Готовый.

— Зачем? — спросила она. — Зачем было сжигать простых крестьян?

— Потому что твоя мать пряталась среди них, — ответил первый. — Мы искали ее много лет. Она была последней из Хранителей. Или мы так думали. Мы не знали о тебе. Ошибка. Но теперь мы исправим ее.

Он шагнул вперед, и Вейла увидела, как из-под его капюшона показалась рука. Это была не человеческая рука. Она была черной, блестящей, как обсидиан, и заканчивалась не пальцами, а длинными иглами, похожими на паучьи лапы.

— Ты пойдешь с нами, — сказал он. — Живой или мертвой. Разницы нет.

— А если я откажусь?

— Тогда мы заберем твое тело и твой пепел. Этого будет достаточно.

Лес зашумел. Деревья наклонились, и Вейла почувствовала, как земля под ногами напряглась. Она не боялась. Вернее, боялась, но страх был где-то далеко, за стеной огня, который горел в ее груди.

— Вы не понимаете, — сказала она. — Я не просто Хранитель. Я — Имриэль.

Имя прозвучало как удар грома. Оно разнеслось по лесу, отражаясь от стволов, проникая в землю, заставляя корни дрожать. Дети Черного Пламени отступили на шаг. Впервые на их лицах — а Вейла теперь видела их лица, серые, искаженные, как у утопленников, — появилось нечто похожее на сомнение.

— Ложь, — прошипел первый. — Имриэль мертвы. Мы убили их всех.

— Вы убили моих матерей, — ответила Вейла. — Но не меня.

Она подняла руки, и пламя вырвалось наружу.

Это был не огонь свечи, не огонь костра, не огонь пожара. Это был огонь, который старше самого солнца. Он был бел, как кость, и горяч, как ненависть. Он не просто горел — он жил. Он танцевал, он смеялся, он звал.

И Лес ответил ему.

Деревья выбросили ветви, как копья. Корни взметнулись из земли, словно щупальца. Дети Черного Пламени бросились в стороны, но было поздно. Один из них, тот, что говорил первым, был пронзен насквозь дюжиной ветвей. Он закричал — звук, похожий на визг пилы, — и его тело разорвалось на части, осыпавшись черным пеплом.

Второй попытался бежать, но корни схватили его за ноги и утащили под землю. Его крик оборвался глухим бульканьем.

Третий вскинул руку, и из его игл-пальцев ударили струи черной жижи. Она шипела, как кислота, разъедая дерево. Но Вейла лишь повернулась к нему, и пламя охватило его целиком. Он сгорел за мгновение, не успев даже закричать. От него остался лишь дымящийся след на земле.

Остальные побежали.

Вейла хотела преследовать, но голос остановил ее.

— Не сейчас, — сказало дерево. — Дай им уйти. Они приведут других. А пока они бегут, у тебя есть время.

— Время для чего?

— Для того, что ты должна сделать. Для того, что не успела сделать твоя мать. Для того, что делали все Хранители до нее.

Вейла опустила руки. Пламя угасло, но жар остался. Он тлел под кожей, как угли под золой.

— Объясни, — сказала она.

— Ты должна вернуться, — ответило дерево. — Вернуться в мир людей. Не для того, чтобы прятаться. Не для того, чтобы мстить. А для того, чтобы собрать тех, кто еще помнит. Тех, кто не забыл Век Корней. Тех, кто хочет жить, а не выживать.

— Людей? — Вейла покачала головой. — Люди боятся меня. Они сожгут меня, как сожгли мать.

— Некоторых сожгут, — признало дерево. — Но другие пойдут за тобой. Потому что ты несешь то, чего они лишены. Потому что ты — живое доказательство того, что магия не умерла. Потому что ты — надежда.

— Надежда? — Вейла усмехнулась. — Посмотри на меня. Я — сирота с пеплом в волосах и огнем в крови. Я не похожа на надежду.

— Именно поэтому ты ею и являешься. Надежда никогда не приходит в золотых доспехах. Она приходит в рубище, босиком, со шрамами на ногах. Она приходит тогда, когда все уже потеряно.

Вейла долго молчала. Она смотрела на свои руки — на ладони, из которых только что вырывалось пламя. Они были чистыми. Ни ожогов, ни ран. Только тонкие линии, похожие на трещины в старой глазури.

— Что я должна сделать? — наконец спросила она.

— Иди в Солнцеград.

— В Солнцеград? Там меня ищут. Там меня сожгут.

— Там сейчас хаос. Свадьба короля обернулась кровью. Лорды грызутся, как псы за кость. А пока они грызутся, приходит то, что страшнее. Лес движется, но не как враг. Он идет, чтобы защитить тебя. Ты должна возглавить его.

Вейла нахмурилась.

— Возглавить Лес?

— Не Лес. Ты должна возглавить возвращение. Век Стали подходит к концу. Но конец может быть разным. Если ты не вмешаешься, он закончится огнем, который сожжет все. Если вмешаешься — может родиться что-то новое.

— Что?

— Век Пепла.

Слова упали в тишину, как камни в темную воду. Век Пепла. Звучало как проклятие. Или как обещание.

— Я не знаю, как возглавлять, — сказала Вейла.

— Узнаешь. Все они учились. Все они не знали. Но они шли.

Дерево склонилось ниже, и Вейла почувствовала прикосновение ветви к своему лбу. Оно было холодным и гладким, как камень. И в этом прикосновении она ощутила нечто, что не могла назвать словами. Что-то вроде благословения. Или прощания.

— Теперь иди, — сказало дерево. — Лес укроет тебя на пути. А когда выйдешь на равнину, не оборачивайся. Там, на равнине, ты встретишь того, кто поможет тебе.

— Кто?

— Узнаешь. А теперь ступай.

Вейла повернулась и пошла. Лес расступался перед ней, как занавес. Деревья склонялись, ветви поднимались, тропа ложилась под ноги сама. Она не оглядывалась. Она чувствовала, что за ней идут. Не тени. Не враги. Они. Ее матери. Ее бабки. Все женщины, носившие имя Имриэль до нее. Они шли рядом, невидимые, но ощутимые, как ветер.

И впервые за много лет Вейла не чувствовала себя одинокой.

Она вышла из Леса на рассвете.

Вернее, это был не рассвет. Небо оставалось серым, тяжелым. Но на востоке, впервые за долгое время, пробился луч. Одинокий, тонкий, как нить, он коснулся земли, и Вейла увидела равнину. Пустую, бурую, с пожухлой травой.

И на этой равнине стоял человек.

Он был один. Высокий, закутанный в дорожный плащ. В руке он держал посох. А за его спиной, насколько хватало глаз, не было ничего — только пустота и серый горизонт.

Вейла остановилась.

— Ты кто? — спросила она.

Человек повернулся, и она узнала его.

Архивариус.

— Я ждал тебя, — сказал он. — Вернее, надеялся. У тебя получилось?

— Получилось что?

— Вспомнить.

Вейла посмотрела на него. На его усталое лицо, на его пыльный плащ, на его посох, в навершии которого она только сейчас заметила вырезанный знак — спираль, уходящую в бесконечность.

— Ты знал, — сказала она. — Знал про имя. Знал про мою мать. Знал про все.

— Знал.

— Почему не сказал?

— Если бы я сказал, ты бы не поверила. А если бы поверила — не приняла. Такие вещи нужно узнавать самому.