Спираль. Корни Империи

Впереди поднялся длинный светло-жёлтый корпус, обращённый главным фасадом к Неве. Над широкими ступенями темнел двенадцатиколонный портик; по сторонам от него белели две огромные скульптурные группы. У одной жались к стене несколько молодых людей в синих мундирах: кто-то курил, кто-то размахивал руками, доказывая что-то остальным.

— Останови здесь, — сказал Кавелин. — У входа.

Фёдор натянул вожжи, лошадь фыркнула и послушно остановилась.

— Подождёшь, Фёдор, — бросил Пётр Алексеевич, спускаясь. — Тут действительно недолго.

— Оно у вас всегда «недолго», — проворчал тот, поправляя овчинный воротник. — Да подожду, куда ж я денусь. Место-то приличное… учёное.

Он уставился на корпус с лёгким уважением, как на дорогую лавку, в которую его самого всё равно не пустят.

— Тут что у вас, барин? — спросил он. — Школа для этих… для горных чиновников будущих?

— Горный корпус, — ответил Кавелин. Фёдор нравился ему любопытством, цепким и безобидным, и потому стоило объяснить. — Раньше Горное училище. Ещё Екатерина Великая затеяла, решила, что рудникам нужна своя школа, а не только пьяный приказчик и купец с весами.

Фёдор хмыкнул.

— Учёные для рудников? Это как? Чтобы грамотнее ругались?

— Чтобы знали, где копать, — сухо пояснил Пётр. — И как строить так, чтобы шахта не складывалась на головы.

— Ну… важные, значит, люди, — нехотя признал Фёдор. — Не то, что мы с кнутом.

— Не обольщайся, — усмехнулся Кавелин. — Любая важность кончается там, где начинается казна и погон крупнее.

Фёдор нахмурился, однако переспрашивать не стал.

Кавелин глянул на жёлтый фасад. Горное училище начиналось с нескольких комнат, казённых бумаг и людей, которым надоело приглашать рудознатцев из-за границы. Теперь оно обросло корнями: воспитанники, карты месторождений, лекции о минералах, чертежи рудных жил.

— Так что, если завтра у империи будет новое оружие, — неожиданно добавил Пётр Алексеевич, — ковать его начнут именно здесь.

— Ну, дай-то Бог, — серьёзно сказал Фёдор, перекрестившись.

— Жди, Фёдор. — сказал Кавелин и поднялся по широким каменным ступеням.

У дверей висела медная доска: «Горный кадетский корпус». Внутри пахло углём, нагретым железом и пылью старых книг. В стеклянных шкафах по стенам тускло поблёскивали образцы: магнитный железняк, медные руды, блестящий шпат.

По коридору промчался кадет с кипой тетрадей, едва не врезавшись в Кавелина.

— Простите, Ваше высокоблагородие! — выкрикнул он и исчез за поворотом.

Канцелярия корпуса была сразу при входе: узкая комната, стол, три стула и шкаф с делами. За столом сидел дежурный офицер в синем мундире.

— Коллежский советник Пётр Алексеевич Кавелин, Департамент горных и соляных дел, — представился Пётр, кладя на стол бумагу с подписью Гурина. — К начальнику корпуса являться не имею нужды. Мне нужен один из ваших младших исследователей.

Офицер бегло просмотрел бумагу, дёрнул бровью — печать департамента он знал.

— Про вас, сударь, сегодня уже говорили, — уважительно произнёс он. — Предупреждали: придёт человек из департамента с бумагой. Просили содействовать. Фамилия на записке есть?

— Бекетов, — сказал Кавелин. — Александр Павлович. Говорят, любит спорить с печами.

У дежурного чуть дёрнулся ус.

— Это к нам, — мрачно подтвердил он. — Спорить, значит? Вот как это теперь называют.

Он вытянул из ящика короткий бланк, быстро настрочил несколько строк, поставил подпись и печать.

— Вот вам, Пётр Алексеевич, разрешение на посещение лабораторий опытных плавок. Лаборатория Бекетова в дальнем крыле, третий коридор налево.

Он повернулся к двери:

— Кузьма!

В дверях тут же возник долговязый кадет.

— Отведёшь господина коллежского советника к Александру Павловичу.

— Может, Ваську послать?

— Ты поговори мне тут ещё! Захочешь после отбоя дрова к печам таскать — так и скажи, устрою!

Кузьма на секунду замер, взвешивая что-то внутри себя, потом выпрямился.

— Слушаюсь! — резко и чётко ответил он.

Кавелин взял бланк. Внизу размашисто значилось: «Для лаборатории младшего исследователя А. П. Бекетова».

Пока шли по длинному коридору, Кавелин прикидывал: и дежурный, и Кузьма отзывались о Бекетове одним и тем же тоном — не насмешкой и не завистью, а сдержанной, почти суеверной осторожностью, как о печи, к которой подходят, зная, что она может полыхнуть без предупреждения. Такую славу за один вечер не наживают.

Нужная дверь нашлась в дальнем крыле. На ней аккуратно вывели: «Лаборатория опытных плавок и химических исследований». Под надписью кто-то мелом добавил: «и прочих бедствий». Сверху наклеили лист бумаги, но мел всё равно проступал.

«Честные люди, — подумал Кавелин. — Предупреждают заранее».

Он потянулся к ручке. Та внезапно дёрнулась под пальцами. Дверь распахнулась, в коридор вылетел молодой человек с закопчённым лицом, захлопнул её пяткой и рявкнул:

— Ложись!

Молодой человек ударил его плечом в бок, сбил с ног и накрыл собой. Кавелин успел подумать лишь о том, что падать посреди казённого коридора в мундире особенно нелепо.

За дверью глухо рвануло, словно под полом лопнула огромная пружина. Створка дрогнула на петлях, из щели над косяком посыпалась известь.

— Вот те раз… — выдохнул голос над ухом. — Всё-таки «чуть-чуть» оказалось чуть больше, чем надо.

Тяжесть сползла. Звон в ушах отступал медленно, нехотя. Кавелин поднялся на локти и увидел своего спасителя. Перед ним стоял молодой человек в мундире Горного корпуса, только теперь щедро украшенном подпалинами. Волосы торчали дыбом, брови были подпалены: он явно спорил с печью лицом к лицу и проиграл. На переносице тянулась тонкая красная полоска свежего ожога. На левой ладони, когда он протянул руку, обозначилась вторая полоса, старая, побелевшая, — эта лаборатория взрывалась явно не в первый и не в последний раз.

— Живы? — вполне деловым тоном спросил он и протянул руку.

Кавелин принял её, поднялся, отряхивая шинель.

— С какой стороны смотреть, — сухо заметил он, всё ещё плохо слыша собственный голос. — Вы всегда так встречаете посетителей?

— Саша! — раздалось из-за спины, и голос этот не сулил ничего хорошего. — Да пропади ты пропадом! Да чтоб у тебя в печи уши сгорели и брови!

— О, Кузьма! Ты чего пожаловал? С новостями или поручением? — совершенно серьёзно спросил спаситель Кавелина.

— Он сопроводил меня до вашей лаборатории, Александр Павлович, и сейчас удалится, — холодно и жёстко сказал Кавелин, не оборачиваясь. — Благодарю, кадет, вы свободны.

Тот посмотрел на Бекетова весьма недружелюбным взглядом, отряхнулся и пошёл назад, ощутимо припадая на правую ногу.

Дверь лаборатории теперь стояла приоткрытой, дым тянуло наружу. На пороге валялся обломок глиняного тигля.

По коридору уже неслись шаги и возмущённый голос:

— Что там у вас опять, Александр Павлович?! В прошлом месяце стекло в окнах полопалось, теперь что?!

— Ничего, Пётр Ильич, — не повышая голоса, отозвался молодой человек. — Газы потребовали больше места, чем им отвела печь. Печь возразила. Стержень цел, лаборатория тоже; пострадали одни мои брови.

Он наклонился, поднял с пола обгоревший металлический стержень, провёл по нему большим пальцем и чуть улыбнулся — задумчиво-радостно, как человек, только что получивший подтверждение навязчивой догадке.

— Это что было? — спросил Кавелин.

— Не совсем то, что я рассчитывал увидеть, — медленно произнёс молодой человек. — Но гораздо ближе к тому, что нужно. Я добавил к углю крупицу селитры и ещё одну вещь, которую, с вашего позволения, вслух в коридоре называть не стану. Смесь принялась за дело с большим усердием, чем я рассчитывал.

— Александр Павлович, — тяжело сказал Пётр Ильич, надзиратель Горного корпуса, — я вас очень прошу: бумагу о своих опытных замыслах показывайте мне до, а не после! Сердце-то одно!

— Зато у империи будет чем его прикрыть, — пробормотал молодой человек, всё ещё изучая стержень. — Простите, Пётр Ильич, всё в пределах лаборатории. Стены стоят, воспитанники целы, начальство живо. Для науки — роскошь.

Он наконец оторвал взгляд от металла и повернулся к Кавелину.

— Простите, я не представился, — без капли сожаления или стыда произнёс учёный. — Младший исследователь Горного корпуса, Александр Павлович Бекетов. Если вы из пожарной команды — клянусь, ближайшие две недели ничего взрывать не буду. По крайней мере, намеренно!

— Коллежский советник Пётр Алексеевич Кавелин, — спокойно ответил Пётр. — Департамент горных и соляных дел.

Надзиратель вытянулся, студенты за его спиной перестали шептаться.

— Вот видите, — добавил Бекетов, — один лопнувший тигель — и к нам уже пожаловало само горное ведомство. Опыт следует признать удачным. Прошу внутрь, пока сюда не сбежался весь корпус.

Пётр Алексеевич переступил порог. Внутри царил рабочий разгром. Вдоль стены тянулся ряд маленьких печей: муфельная для проб, рядом угольный горн с мехами. На чёрном железе лежали щипцы, тигельные подставки, пинцеты. На столе стояли фарфоровые тигли и пробирные чаши, угольный брусок с выемками и паяльная трубка для малых проб. По стенам тянулись полки со склянками под пробками и сургучом: селитра, поташ, купорос зелёный и синий, свинцовый глет. На другом столе разместились двучашечные весы и лоток с гирями.

У окна стоял вольтов столб: медные и цинковые кружки, переложенные смоченным в рассоле сукном, поднимались на деревянной подставке неровной колонной. От верхнего и нижнего дисков тянулись обмотанные шёлком проволоки к латунным зажимам.

На полу белела осыпавшаяся известь, но стены держались, как и говорил Бекетов.

— Извините за форму приёма, — пробормотал Александр Павлович, быстро смахивая штукатурку с табурета. — Обычно нас сначала ругают, потом спрашивают, что мы сделали, и только в третью очередь интересуются результатами. Вы, судя по мундиру, пришли в несколько ином порядке.

— Я, признаться, рассчитывал войти в лабораторию, не ощутив себя ядром в пушечном стволе, — заметил Кавелин. — Но, с другой стороны, ваша репутация подтверждена.

— Как вы её формулируете? — оживился Бекетов. — «Сумасшедший, который всё время что-то подрывает»?

— Человек, который не боится довести опыт до конца, даже когда на полпути уже становится страшно, — ответил абсолютно серьёзно Кавелин.

Бекетов на секунду притих. Где-то в глубине лаборатории тихо капала вода.

— Если вы пришли напомнить, что опыты надлежит производить по заведённому порядку, а начальство не тревожить взрывами, прошу избавить нас обоих от длинной речи. От порядка я отступил всего на один тигель.

Он показал рукой на лабораторию, положил обгоревший стержень на стол и продолжил:

— Ладно, коллежский советник. Садитесь уже, да расскажите, что именно от меня хотят наверху.

— Хотят, чтобы пушки перестали рваться, — ответил Кавелин. — Чтобы стволы держали больше пороха и больше выстрелов, чем выдерживают французские. Хотят щит для России.

— Щит… — повторил Бекетов, крутя в пальцах обгоревший стержень. — Щит — это не то, что блестит на параде. Щит — это то, во что попадает ядро вместо груди.

Он поднял взгляд:

— Хотите, чтобы ствол перестал вести себя как глина и вспомнил, что он железо? Пусть чужие лопаются первыми. И как я сам не догадался! Пётр Алексеевич, вы же понимаете: это не улучшение — это перелом в самом подходе. Металл должен выдерживать не один удачный выстрел, а десятки подряд — пороховой жар, повторный удар, изъян литья, ошибку расчёта!

— У вас пока нет ни средств, ни доверия начальства, Александр Павлович; есть только дар, о котором в корпусе говорят вполголоса, — сказал Пётр Алексеевич, глядя на него в упор. — Вы присутствовали при испытаниях орудий?

— Был, под Петербургом. Видел, как осколком срезало половину лица офицеру, который вообще-то только считать должен был, а не умирать. — Он потрогал ожог на переносице. — С тех пор у меня к железу личные счёты, Пётр Алексеевич. Оно ничего не забывает: как его лили, как остужали, где оставили изъян, — так оно потом и отвечает.

Кавелин не ответил сразу. Эти слова он уже слышал, почти в том же виде, от подвыпившего человека в прокуренном зале у Нарвской заставы. Значит, молва не соврала.

— Всё, что я сейчас скажу, должно остаться в этой комнате. Ни приятелю за трубкой, ни трактирному собеседнику, ни знакомому профессору за границей — ни слова. Мне поручено собрать людей и вести работы по улучшению литейного дела. Иными словами…

— Иными словами вы хотите, чтобы через несколько лет французский артиллерист считал наши выстрелы и ждал, когда русский ствол лопнет, а он не лопнет.

Александр Павлович помолчал, потом добавил:

— Хорошая мысль! Мне нравится!

— Вопрос в другом, — Кавелин продолжил, не отводя взгляда с Бекетова. — Вы готовы заниматься этим, понимая, что в журналах вашу фамилию никто не напечатает?

— Журналы подождут, — отмахнулся Бекетов. — Вопрос во времени и печах. Сколько у меня есть? — Он взглянул прямо. — И кого вы мне дадите, кроме этих несчастных тиглей?

— До первого результата — шесть месяцев. Точнее, до образца, который можно будет отдать артиллеристам на пробу. И не делайте такого лица, Александр Павлович! Нас достаточно.

— Достаточно? — Бекетов оглянулся на закопчённую лабораторию. — Позвольте узнать, сколько именно?

Кавелин поднял со стола обгоревший стержень, который Бекетов сам же перед этим отложил, и переложил его на середину стола — туда, куда кладут подписанный вексель. Улыбнулся.

— Пока двое. Вы и я. Для начала империи хватит.

Интерлюдия. Шёпот Провидения

Из неопубликованных записок императора Александра I. Весна и лето 1813 года.

Бунцлау. 28 апреля 1813 года

Кутузов умер.

Последние дни он почти всё время спал. Дыхание становилось слабее, паузы между вдохами росли, и каждый раз казалось, что следующего уже не будет. Потом грудь снова поднималась, медленно и тяжело, словно старик продолжал отступать перед смертью, вынуждая её платить за каждую сажень пути.

Сегодня утром всё закончилось.

Я стоял у постели и смотрел на его лицо. Болезнь сняла с него привычную тяжесть. Исчезла насмешка, которую он прятал в опущенных веках, исчезло упрямство старого солдата, пережившего слишком многих государей и генералов. Осталась усталость.

Этого человека обвиняли в медлительности, нерешительности, старости. Я тоже обвинял. Торопил под Аустерлицем. Не слушал. Позднее требовал преследовать французов быстрее, жёстче, решительнее. Государю легко требовать быстроты: грязь редко достаёт до его сапог раньше, чем дорогу выстелют соломой.

Кутузов спас Россию терпением.

Странная мысль. Я хочу избавить Россию от необходимости всякий раз спасаться терпением, а человек, который сохранил её, победил именно им.

За окнами шёл дождь. Дороги размокли, обозы отстали, колёса вязнут по ступицы. Армия движется в Европу медленнее моих приказов.

Кутузова повезут обратно теми же дорогами, по которым он гнал Наполеона. Россия встретит его колокольным звоном, речами, почётным караулом. Всё будет сделано правильно. Кроме одного: он этого уже не услышит.

После полудня писал вдове, потом Волконскому и Барклаю.

Рука устала раньше, чем кончились необходимые слова.

Вечером вспомнил Кавелина.

Прошло почти пять месяцев с той ночи в Зимнем. Он остался в Петербурге с одной бумагой, несколькими печами и поручением, которое легче написать, чем исполнить. Я дал ему право искать невозможное и уехал воевать возможным: людьми, порохом, лошадьми, золотом англичан и страхом государей перед Бонапартом.

Надо написать ему.

Коротко. Через фельдъегеря. Без слов, которые чужой человек сочтёт важными.

Под Лютценом. 3 мая 1813 года

Поле пахнет мокрой землёй, порохом и кровью.

Вчера к вечеру дым стоял так густо, что солнце сделалось красным кругом. Французы снова показали, что Наполеон не утратил руки. Его армия молода, многие солдаты плохо обучены, кавалерии мало, однако мысль в ней осталась прежняя. Он собирает слабое в сильное быстрее, чем союзники успевают понять, где ошиблись.

Мы отступили в порядке. Слово удобное. Под ним помещаются разбитые батальоны, брошенные ранцы, люди, которых не успели вынести, и лица офицеров, повторяющих друг другу, что поражения не было.

Сегодня объезжал позиции.

У одной батареи лежал разбитый расчёт. Четверо возле орудия, ещё двое чуть дальше. Сначала я решил, что их накрыло французским ядром. Потом увидел ствол.

Ствол разорвало у казённой части, возле каморы. Бронзу вывернуло наружу рваными лепестками. Лафет почернел. На земле валялись банник, осколки колеса и рукавица, в которой осталась кисть.

Один из артиллеристов лежал на спине. Лицо цело, глаза открыты. Молодой. Возможно, моложе меня в тот день под Аустерлицем, когда я ещё верил, что одного желания победить достаточно для победы.

Их убил собственный ствол.

Не французское ядро и не замысел Наполеона. Неверная пропорция меди и олова, раковина в отливке, незамеченная трещина, мастер, которого торопили. Десяток малых уступок, каждая сама по себе простительная, а в конце цепи лежат шесть человек.

Я стоял возле орудия дольше, чем следовало. Адъютант дважды спросил, продолжать ли осмотр. Со второго раза я услышал.

Вот зачем нужен щит.

Чтобы русский артиллерист опасался неприятельского ядра, а не собственной пушки.

Послал Кавелину записку:

«Есть ли движение? Отвечайте кратко».

Фельдъегерю велел ехать через главную почту. Другого пути сейчас нет. Письма вскрывают. Печати изучают. В союзном лагере слишком много друзей, а друзья читают чужую переписку усерднее врагов.

Баутцен. 22 мая 1813 года

Второй бой за три недели. Наполеон снова теснил нас, но армию мы сохранили.

Вечером долго говорил с Барклаем. Он точен и холоден. Терпит неприязнь молча, словно и её выдают ему по службе вместе с жалованьем. Такие люди полезнее любимцев.

Меттерних торгуется осторожно. Он хочет, чтобы Наполеон ослаб, Россия устала, Пруссия не усилилась чрезмерно, а Австрия получила право объявить собственную осторожность спасением Европы.

Ответа Кавелина пока нет.

Возможно, он получил записку лишь неделю назад. Я почти слышу его голос:

«Движение, Государь, имеется у курьера. В лаборатории пока работа».

Рейхенбах. 12 июня 1813 года

Перемирие подписано.

Солдаты сушат сапоги, штопают шинели и впервые за долгое время получают горячую пищу вовремя. Наполеон собирает новые силы. Мы тоже.

Сегодня пришла петербургская почта. Между письмами министров и сводками лежал тонкий пакет без внешних примет, кроме знакомого почерка. Кавелин ответил несколькими строками:

«Люди найдены. Печи работают. Устойчивого результата нет. Требуются новые руды. Продолжаем».

Я прочитал дважды.

Устойчивого результата нет.

Другой написал бы: «опыты подают надежду». Или: «возникли затруднения временного свойства». Кавелин пишет правду, которую обещал.

Приказал выделить из личных сумм ещё десять тысяч рублей. Через казённую роспись деньги пойдут долго и оставят слишком заметный след. Пусть Волконский отправит распоряжение в Кабинет. Он задаст вопросы. Ответа не получит и всё равно исполнит.

Кавелину написал:

«Деньги будут. Руду ищите шире. Не торопитесь с успехом. Торопитесь с истиной».

Последняя фраза показалась мне слишком красивой.

Хотел вычеркнуть.

Оставил.

Государю тоже иногда хочется верить, что красивые слова способны помочь делу. Кавелин простит эту слабость и всё равно пересчитает деньги.

Трахенберг. 12 июля 1813 года

Сегодня утвердили план.

Три армии, три направления. Наполеон в центре. Избегать генерального сражения там, где он командует лично. Бить маршалов, растягивать силы, вынуждать его метаться между угрозами.

На карте всё выглядит разумно. Дороги сухи, реки послушны, полки приходят вовремя, а генерал всегда понимает приказ так, как его задумали.

На земле начнутся дожди, обозы отстанут, австрийцы найдут повод задержаться, прусский генерал решит проявить самостоятельность, русский — доказать храбрость. Война входит в замысел через людей и выходит из него уже другим существом.

Тем же вечером получил второе письмо Кавелина.

На этот раз Кавелин писал подробнее:

«Проведено тридцать шесть плавок. Повторяется образование стекловидной корки. Звук после удара приходит с запозданием. Сердцевина разрушается. Причина неизвестна. Партия с Урала в пути. Люди работают сверх меры».

Последняя строка была подчёркнута. Это написано для меня, не для отчёта. Кавелин предупреждает: дело начинает брать с людей больше, чем им позволено отдавать.

Я долго смотрел на слова о задержке звука. Пустяк, ошибка наблюдения или особенность материала? Кавелин не вписал бы это в письмо без причины.

Временами мне кажется, что поручение, данное в декабрьскую ночь, уже живёт отдельно от моей воли. Я хотел новый металл. Ничего большего: надёжный ствол, крепкую ось, лист, способный принять удар.

Люди в Петербурге услышали в печи что-то иное.

В соседней комнате спорят генералы. На столе лежат карты. Завтра снова начнутся расчёты: полки, переходы, порох, хлеб, лошади.

А в подвале Горного корпуса молодые люди бьют молотком по стекловидной корке и слушают звук, который запаздывает.

Господи, сохрани их от гордыни.

И меня сохрани.

Пусть то, что они найдут, окажется щитом.

Не искушением.

Глава 4. Печь и тетрадь

Всё решает мгновение.

Петербург, Горный корпус. 5 июля 1813 года .

Июль 1813 года в Петербурге выдался непривычно душным. Нева лениво несла мутную воду, воздух висел тяжёлый, влажный, и в такую погоду тянуло к набережным, мосткам и заливу — ловить ветер, которого не было. Многие купались, гуляли, пили в садах клюквенный или брусничный морс и на несколько часов забывали, что война ушла из России, но ещё не закончилась.

Только подвал Горного кадетского корпуса на Васильевском острове жил в другом климате. Здесь всегда стояла зима: сырой камень стен, холод от пола и жар от печи, и между ними — узкая полоса, в которой можно было существовать, не обмораживаясь и не обжигаясь. Воздух был густой от серы, угольной пыли и ещё чего-то кислого, металлического.

Бекетов стоял у тигельной печи, с закатанными рукавами, и следил за тиглем, утопленным в оранжевом жару. Длинные щипцы лежали на кирпичном борту — до той минуты, когда пробу потребуется вынуть.

Он стоял так уже второй час. Ноги затекли, спина ныла, в голове пульсировала тупая боль — то ли от жара, то ли от третьих суток почти без сна. Однако руки продолжали заведённую работу: правая время от времени подправляла ход мехов, левая лежала на заслонке, чувствуя через железо движение жара.