Тихая гавань. Чужой дом

Павел Руденок

Тихая гавань. Чужой дом

АННОТАЦИЯ

Однажды летом две девочки ушли в лес.

Они искали приключений — как все дети в десять и девять лет. Они не думали, что лес может быть живым. Что он дышит, слушает, ждёт.

Лес хранит тайны, которым сотни лет. Тайны, которые не рассказывают детям. Тайны, которые нельзя забыть, даже если очень хочется.

И когда за спиной смыкается тьма, а дорога домой исчезает, остаётся только одно: держаться друг за друга. Потому что страх — это не самое страшное. Самое страшное — остаться одной.

Это история о дружбе, которая сильнее страха. О вере, которая рождается в отчаянии. О доме, который не всегда там, где ты его ищешь.

КНИГА «ТИХАЯ ГАВАНЬ. ЧУЖОЙ ДОМ»

Павел Руденок

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГОРОД, ДВОР, ЛЕТО

Глава 1.1.

Жара пришла в Боровицк в середине июля и задержалась, как незваная, но приятная гостья, которая пьёт чай из большого блюдца и никак не собирается уходить. Третью неделю стояло такое лето, о котором потом вспоминают всю жизнь: медленное, звонкое, пропахшее лебедой и переспелой клубникой, с долгими вечерами, когда солнце никак не хочет нырять за горизонт, а застревает между двумя облаками и смотрит на город жёлтым, хитрым глазом.

Улица Чехова лежала на самом краю города. Она начиналась у старой церкви, чья позолоченная маковка была видна отовсюду — как безмолвный сторож, — и уходила на восток, упираясь в пустырь, за которым чернела стена леса. Асфальт лежал ровно, но выцвел до пепельного, и к концу улицы, где дома становились реже, переходил в утрамбованную грунтовку, прораставшую сухой колючей травой.

Дома стояли почти все частные, с палисадниками, с заборами. Одни заборы были покрашены зеленой краской, другие — из волнистого профлиста, у третьих и вовсе ограды не было: грядки с укропом и блеклой морковной ботвой начинались прямо от тротуара. Соседская рыжая курица, нахохлившись, перебегала дорогу, лениво клюя щебенку, и никто не обращал на неё внимания.

С одной стороны, вдоль всей улицы, тянулась полоса гаражей. Они стояли плотной стеной, серые, приземистые, с раскалёнными на солнце воротами. За гаражами простирался пустырь, заросший чертополохом, а за пустырем начинался лес. С другой стороны улицы, за домами, простиралось поле, звенящее от кузнечиков.

А пока — только улица. Только июль, стоящий в зените, когда воздух, плотный и горячий, дрожит над шиферными крышами, и даже Шарик, рыжий соседский пес, не лает — лежит в тени под старым тополем, вывалив розовый язык, и тяжело дышит, прикрыв глаза.

Дом номер семнадцать стоял на правой стороне, почти у самого края, где асфальт уже заканчивался. Он был зелёным. Не ярко-зелёным, а выцветшим до сероватого, с пятнами белой известки, оставшейся еще с прошлого ремонта. Забор из сетки-рабицы обвивал вьюнок с мелкими бледно-розовыми цветами.

За калиткой начинался двор. Посередине росла старая яблоня с мелкими зеленовато-желтыми плодами. Они висели густо, но никто их не рвал — яблоки были кислыми, терпкими, и каждый год они падали на землю, распространяя вокруг почти винный запах. На нижней ветке висело осиное гнездо — серый бумажный шар.

Справа от калитки, почти вплотную к дому, стоял гараж. Серый, из шлакоблока, с волнистой шиферной крышей. Вдоль стены тянулась водосточная труба, местами тронутая ржавчиной. Внутри, за тяжелыми воротами, пахло бензином и машинным маслом.

Дом стоял в глубине двора. Деревянный, из толстых, потемневших от времени бревен, на кирпичном фундаменте. Три окна фасада выходили на улицу. Два окна, смотревшие во двор, были больше, светлее. Одно из них — правое, угловое — было распахнуто настежь. Лёгкий ветер шевелил края белой занавески, впуская в комнату запах нагретой листвы и пыльной земли.

В этом окне, высунувшись наружу и опершись локтями о подоконник, стояла девочка. Ей было десять лет, худощавая, с русыми волосами, заплетенными в тугую косу. Коса была тяжёлой и наверняка больно стягивала кожу на висках, но девочка не обращала на это внимания. Она щурилась на солнце, глядя на серые ворота гаражей напротив, на пыльные кусты сирени у соседского забора, на курицу, сонно перебиравшую лапами посреди дороги.

Девочку звали Соня.

Она смотрела по сторонам и скучала. Это была особая, летняя скука — не та, острая, когда хочется плакать, а та, тягучая, как кисель. От которой всё внутри становится ватным, и кажется, что сегодня уже ничего не случится, и завтра тоже. Вчера был поход в магазин за хлебом и эскимо, позавчера — прополка грядок с противными ползучими сорняками, которые норовили обвить пальцы. А сегодня — ничего. Вообще ничего.

Единственным островком в этом застывшем мире была Софа. Она переехала на их улицу в начале лета, в белый дом с синими ставнями, который стоял на той же улице, через три дома от Сониного.

— Соня! — донеслось с кухни. Голос мамы Оли был негромким, но в нем всегда звучала ровная, неотступная озабоченность. — Не сиди у окна. Продует.

— Мам, на улице тридцать градусов, — ответила Соня, не оборачиваясь.

— А сквозняк — он и в Африке сквозняк.

Соня вздохнула, но отошла от окна ровно на шаг — так, чтобы мама, если заглянет, решила, что её послушались. С кухни тянуло жареным луком. Мама возилась с тестом.

В комнате у Сони было чисто и бедно. Белые стены, на одной — плакат с лошадью на пастбище, подаренный тётей из Москвы. На старой этажерке теснились книги: потрёпанная энциклопедия, Драгунский, несколько взрослых детективов с потертыми корешками, которые Соня перечитала по три раза.

На тумбочке у кровати лежал фонарик. Большой, тяжелый, с чёрной резиновой ручкой. Папа Паша подарил его на день рождения. «Чтобы не боялась спать», — сказал он тогда. Соня не признавалась, что боится. Она просто держала фонарик под подушкой и каждую ночь, перед тем как погасить свет, нажимала кнопку, проверяя — горит ли.

За стеной, в маленькой спальне, слышно было, как папа собирает сумку. Он работал сварщиком на заводе «Промтех». Уходил рано утром, когда небо было еще серым, и возвращался к ужину, пахнущий железом и окалиной. Говорил он редко, улыбался еще реже, но, когда улыбался, в углах его глаз расходились лучики маленьких морщинок, и Соня чувствовала себя почти счастливой.

Он прошел через кухню. Соня услышала тяжелый стук его ботинок по половицам, потом скрип двери.

— Я пошёл, — сказал он, уже натягивая кепку. — Вернусь к ужину.

— Ага, — ответила Соня, не оборачиваясь от окна.

— Мать слушайся, — добавил он уже с порога. Помолчал. — И не скучай там. Лето, в конце концов. Вчера ты на что-то смотрела в окно. На лес, что ли?

Соня обернулась. Папа стоял в дверях, смотрел на неё внимательно, исподлобья.

— Не знаю, — ответила она.

— Знаешь, — он усмехнулся — коротко, почти незаметно, и в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Просто не хочешь говорить. Ладно. Я сам был маленький.

— Пап, — сказала Соня, — а можно я с Софой погуляю?

Он задержался на мгновение, потом кивнул.

— Недалеко. И к обеду чтобы была дома.

Дверь хлопнула. Соня услышала, как скрипнула калитка, а потом за окном застучал старый мотоцикл. Он заводился с пятого раза, громко кашляя и чихая сизым дымом. Соня проводила его взглядом до угла, где фигура в синей робе скрылась за пыльными кустами сирени.

— Иди погуляй, — сказала мама, вытирая руки о цветастый фартук. Она стояла в проеме кухни, невысокая, с седеющими волосами, стянутыми в небрежный пучок. — Чего сидишь, как взаперти. С Софой подружись. Хорошая девочка, только очки эти всё время с носа падают.

Соня не стала спорить. Надела старые, разношенные сандалии, сунула в карман шорт ключ от дома на резинке и вышла во двор.

Калитка встретила её привычным скрипом. Соня, не глядя, ударила её пяткой в нужное место — чуть выше нижней планки. Скрип прекратился. Маленькая победа, которую она одерживала каждый раз, когда выходила из дома.

Улица Чехова в полдень жила своей неторопливой жизнью. У дома номер двенадцать — жёлтого особняка с резными наличниками в виде петушков — сидела баба Галя. Она была древней, как сам этот город, с лицом, изрезанным морщинами, похожими на трещины в сухой земле. В одной руке она держала поливочный шланг, из которого тонкая струя била в корни петуний, в другой — лениво обмахивалась старой газетой. Её внучка копалась в песочнице, сосредоточенно сопя.

— Здравствуйте, — сказала Соня, проходя мимо.

— Здорово, доча, — проскрипела баба Галя, щурясь на солнце. — Жарко-то как. Ты к Софье, что ли?

— Ага.

— А она у себя, — сказала баба Галя и, словно вспомнив что-то важное, погрозила Соне шлангом. — Вы только далеко не ходите.

— А мы и не ходим, — ответила Соня, ускоряя шаг.

Дом Софы — номер двадцать три — стоял дальше по улице, через три дома от Сониного. Он был маленьким, белым, с яркими синими ставнями и высокой черепичной крышей. Он выглядел аккуратным, почти игрушечным, как будто его поставили среди соседей специально, чтобы нарушить общую картину. У забора стояла скамейка, выкрашенная той же синей краской, и старая колонка. Из неё зимой вымораживало воду, но летом, если нажать на ржавый рычаг, можно было напиться — холодной, с железным привкусом.

Соня толкнула калитку. Она не скрипнула — у Софы вообще всё было тихо. Мама Ира терпеть не могла лишних звуков.

На веранде, прямо на выскобленных досках пола, сидела Софа. Её можно было узнать издалека — по светлым, почти белым волосам, рассыпавшимся по плечам, и по очкам в тонкой металлической оправе. Она сидела, скрестив ноги, и что-то увлеченно рисовала в альбоме, высунув от усердия кончик языка. Одна дужка очков была перемотана синей изолентой — Софа уронила их в прошлом месяце, когда карабкалась на гараж. На ней была выцветшая зелёная футболка с бледным силуэтом динозавра.

Увидев Соню, она подняла голову и улыбнулась. Очки съехали на самый кончик носа, и она поправила их привычным жестом — большим пальцем за переносицу.

— Привет, — сказала Софа. Голос у неё был звонким, чуть с присвистом, когда она выговаривала «р» — из-за этой лёгкой картавости во дворе иногда дразнили. Но Соня за это никогда не дразнила.

Соня подошла, села на корточки.

— Скучно, — сказала она вместо приветствия.

— Ага, — согласилась Софа, откладывая карандаш. — Я уже изрисовала всё.

Она показала альбом. На развороте был нарисован монстр — с тремя глазами, щупальцами вместо рук и огромным ртом с треугольными зубами.

— Это кто? — спросила Соня, разглядывая рисунок.

— Баба Галя, — серьёзно ответила Софа. — Она вечно ворчит, что я слишком громко смеюсь. Говорит: «Тише, Софья, люди отдыхают». А я же не специально, я просто смеюсь.

Соня фыркнула. Баба Галя действительно вечно ворчала на всех, кто проходил мимо её дома.

Они помолчали. Вдалеке, где-то за гаражами, прошуршал поезд. Сначала тихо, потом громче, потом снова затихая — как будто кто-то проехал по нервам города.

Софа задумалась, почесала кончик носа, чуть не сбив очки. Потом сказала:

— Давай что-нибудь придумаем?

— Например? — Соня лениво приподняла бровь.

— Ну... — Софа повела плечом, отводя взгляд. — Не знаю. Что-нибудь... интересное.

Соня посмотрела на неё. В Софиных глазах за толстыми стёклами очков горел тот самый огонь — детский, азартный, который не умеет притворяться. Соня видела этот огонь, и где-то в груди, в том месте, где только что была вязкая, пустая скука, шевельнулось что-то тёплое, живое.

— Придумаем, — сказала Соня. И добавила, сама не зная зачем: — Только недолго. Мама сказала — к обеду вернуться домой.

Они вышли со двора и повернули направо, к старым тополям, которые росли на углу улицы Чехова и переулка Жуковского. Под самым большим тополем нашлось сухое, примятое место — кто-то уже сидел здесь до них, примяв траву. Соня опустилась на это место, опершись спиной о шершавый ствол. Софа села рядом, положив альбом на колени.

Здесь, в тени, даже воздух казался другим — чуть прохладнее, гуще. Соня сорвала травинку, зажала между большим и указательным пальцами, подула — травинка издала тонкий, жалобный писк.

— Умеешь? — спросила Софа, подавшись вперёд.

— Ага. Папа научил.

Соня сорвала вторую травинку и протянула Софе, не глядя — глядя вверх, в листву, где солнечные зайчики прыгали с ветки на ветку. Софа взяла, приложила к губам, подула — травинка выскользнула из пальцев и упала на колени.

— Не получается, — сказала она, и в голосе послышалась досада.

— Сначала прижми покрепче, — Соня показала, зажав травинку большими пальцами. — И не дуй сильно. Совсем чуть-чуть, как будто задуваешь свечку на торте, но, чтобы не погасить.

Софа попробовала снова. Травинка издала короткий, срывающийся звук, похожий на писк птенца.

— Почти! — обрадовалась Софа и снова приложилась к травинке, высунув от усердия кончик языка. На этот раз звук получился громче и чище.

— Научилась, — кивнула Соня, и уголки её губ дрогнули в улыбке.

Они сидели, прислонившись спинами к шершавому стволу, и смотрели вверх. Солнечный свет сочился сквозь листву, падал на лица жёлтыми, дрожащими пятнами, и от этого казалось, что весь мир вокруг них медленно кружится. Где-то высоко, в кроне, пересвистывались птицы — коротко, лениво, будто им тоже было жарко.

Тополь ронял пух. Белые, лёгкие хлопья плыли в неподвижном воздухе, кружились, опускались на траву, на колени, в волосы. Одина пушинка села Соне на нос. Она скосила глаза, пытаясь его разглядеть, потом сдула — тихо, осторожно, чтобы не спугнуть это летнее спокойствие. Пух взлетел, покружился и уплыл куда-то в сторону.

Софа рассмеялась — негромко, по-девичьи, прикрывая рот ладонью, будто боялась нарушить тишину.

— Сонь, — сказала Софа, глядя вверх, сквозь листву. — А давай что-нибудь сделаем? Ну, чтобы запомнить это лето.

— Например? — спросила Соня, всё ещё глядя в небо.

— Не знаю, — Софа задумалась, покусывая травинку. — Закопаем клад, например. Настоящий. С запиской. А через сто лет кто-нибудь найдёт и подумает: «Ого, тут жили крутые люди».

— Крутые люди, значит? — переспросила Соня, и в голосе её послышалась лёгкая насмешка, но глаза уже загорелись ответным огнём.

— Самые крутые во дворе, — серьёзно кивнула Софа.

Соня посмотрела на неё, потом на свои руки, сжимающие травинку. Помолчала. Потом сказала:

— Ладно. Давай как-нибудь закопаем.

Внутри Сони что-то щёлкнуло. Тихо, едва слышно — как будто в груди завелась маленькая пружинка. И сразу стало тепло, и захотелось смеяться, и бежать куда-то, и делать что-то важное. То самое лето — медленное, звонкое, пропахшее лебедой и переспелой клубникой — наконец-то началось.

Глава 2.1.

Утро следующего дня наступило не постепенно, а сразу — будто кто-то щёлкнул выключателем, и комнату залило жёлтым плотным светом. Солнце уже поднялось над крышами гаражей и лезло в распахнутое окно, разливаясь по полу горячим, липким пятном. Соня открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, на котором солнечный зайчик от маминого зеркальца плясал по потолку — маленькое, обезумевшее животное, которое никак не могло найти выход.

В комнате пахло утром. Тем особым запахом, который бывает только в июле: нагретой пылью, сухой травой из открытого окна, и чем-то ещё — неопределённым, тёплым, что обещало целый день впереди, целое лето, и ничего не надо делать, если не хочется.

Соня села на кровати, свесила ноги. Подошвы коснулись прохладного пола — половицы были старыми, рассохшимися, и одна, у самой тумбочки, всегда предательски скрипела. Сегодня Соня наступила на неё специально. Скрип получился жалобным, как у больного котёнка. Она усмехнулась. Маленькая утренняя победа.

— Ты встала? — донеслось с кухни. Мама Оля говорила негромко, но в её голосе уже звучала та утренняя деловитость, которая означала: пора завтракать, умываться, не валяться.

— Да, — отозвалась Соня, хотя на самом деле она сидела неподвижно, разглядывая свои коленки. Левую она ободрала вчера, когда лезла через забор. Корочка запеклась тёмной, почти чёрной линией, и если тронуть — болело. Соня тронула. Было больно. Она улыбнулась.

На кухне пахло оладьями. Этот запах Соня узнавала с закрытыми глазами — сладковатый, масляный, чуть пригорелый, потому что мама Оля всегда ставила огонь слишком сильным.

Соня спустила ноги с кровати и пошлёпала босиком по коридору.

Папа Паша сидел за столом уже одетый — в синей рабочей робе, выцветшей на плечах и локтях. Он пил чай из блюдца — шумно, с прихлёбыванием, — и листал газету, которую принёс с собой вчера, но так и не прочитал.

— Доброе утро, — сказала Соня, поджав под себя ноги.

Папа поднял глаза, посмотрел на неё поверх газеты. Не улыбнулся, но кивнул — коротко, по-своему. Соня знала этот кивок: он означал «я рад тебя видеть». Просто он не умел показывать это иначе.

Мама поставила перед Соней тарелку с тремя оладьями — толстыми, с подгоревшими боками и почти сырыми в середине. Сверху — ложка сметаны, неровная, оплывшая.

— Ешь, — сказала мама, вытирая руки о фартук. — Сегодня жарко будет. С утра уже двадцать пять.

— Откуда знаешь? — спросила Соня, разламывая оладью. Внутри оказалось жидкое тесто. Она любила такую — почти сырую, тягучую.

— Телевизор сказал. И окно. Посмотри.

Соня посмотрела в окно. Небо было чистым, выцветшим от жары, без единого облака. Церковная маковка на горизонте горела золотом — так, что больно смотреть.

Соня доела последнюю оладью, запивая сладким чаем.

— Мам, можно я к Софе пойду? — сказала Соня, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Иди, — ответила мама, не оборачиваясь от плиты. — Только к обеду вернись. И не сидите на солнце.

— Хорошо.

Соня выскочила из-за стола и, громко шлёпая босыми ногами, побежала в свою комнату.

Она надела джинсовые шорты и футболку с выцветшим тигром. Тигр был когда-то оранжевым, а теперь стал бледно-жёлтым и почти сливался с тканью. Соня зачесала волосы назад, заплела тугую косу. Мама говорила, что с косой она похожа на «комсомолку двадцатых годов». Соня не знала, кто это такие, но звучало не обидно.

Фонарик под подушкой она проверила машинально — нажала кнопку, жёлтый свет ударил в потолок. Работает. Сунула его обратно. У порога натянула свои сандалии — старые, разношенные, с потертыми подошвами.

— Не шляйтесь где попало, — напутственно сказал папа Паша, не отрываясь от газеты. — Вчера от Лёшкиной бабки слышал, что на Октябрьской дом заброшенный кто-то поджёг. Не вы?

— Нет, — быстро ответила Соня, выбегая во двор. — Мы гуляли у дома.

Калитка встретила её привычным скрипом. Соня, не глядя, ударила её пяткой в нужное место — скрип прекратился.

Через несколько минут Соня стояла возле калитки Софиного дома. Она толкнула её, и та бесшумно распахнулась, словно ждала её. Внутри двора царила тишина такая, что Соня слышала, как где-то за гаражами шуршит поезд. Она вспомнила слова мамы Софы: «Тишина — это порядок». И хотя Соня не понимала, как эти два слова могут быть связаны, она знала: в этом доме всегда тихо. Даже когда Софа играла в своей комнате, она делала это почти беззвучно, словно боялась нарушить хрупкую, натянутую, как струна, атмосферу.

— Софа! — позвала Соня, подходя к дому. — Ты уже проснулась?

Из окна высунулась голова. Светлые, почти белые волосы торчали во все стороны — Софа, видимо, только что встала и даже не причесалась. Очки сидели криво, одна дужка с синей изолентой смотрела вверх, как маленькая антенна.

— Привет, — сказала Софа сонным голосом. — Заходи. Только тихо. Мама работает.

— Всегда тихо, — буркнула Соня, открывая дверь.

Внутри пахло кофе и чем-то сладким — может быть, ванилью, может быть, духами. Мама Ира сидела за кухонным столом, поджав под себя ноги, с ноутбуком на коленях. На ней была старая растянутая футболка и домашние штаны в цветочек. Тёмные круги под глазами говорили о том, что она опять не спала ночью — работала над очередным заказом. Ира была графическим дизайнером, что означало: она могла работать в любое время суток и чаще всего выбирала ночь.

— Здравствуй, Соня, — сказала Ира, не отрываясь от экрана. — Как дела?

— Хорошо. — прыгая на одной ноге, снимая сандаль, ответила Соня.

— Софа в комнате, — кивнула Ира в сторону коридора и снова уткнулась в ноутбук. — Только вы там не шумите, ладно?

Соня кивнула и прошлёпала по коридору к Софиной комнате.

Комната Софы была полной противоположностью Сониной. Если у Сони всё лежало по местам — книги на полках, тетрадки в стопке, карандаши в стакане, — то у Софы царил управляемый хаос. Везде, куда ни глянь, были разбросаны цветные карандаши, фломастеры, листы бумаги с рисунками. На полу — плюшевый пёс Тимофей, большой, лохматый, с оторванным ухом, который Софа отказывалась зашивать («Ему так больше нравится»). Напротив Софиной кровати, вдоль стены, стоял сложенный раскладной диван, заваленный подушками.

На стенах — её же рисунки, приклеенные скотчем: монстры, пришельцы, страшные маски, и среди всего этого — один натюрморт с вазой и яблоками, который она нарисовала в школе и почему-то особенно ценила.

Софа уже сидела на кровати, натянув джинсовые шорты и такую же выцветшую, как у Сони, зелёную футболку — только не с тигром, а с динозавром, который держал в лапах табличку «Я люблю маму».

— Ты чего так рано? — спросила Софа, поправляя очки. Те сразу же съехали обратно на кончик носа. — Я думала, ты спишь до обеда.

— Сама ты спишь до обеда, — ответила Соня, усаживаясь на пол и пододвигая к себе Тимофея. Плюшевый пёс пах Софой — молоком и солнцем. — Я встала, как все нормальные люди.

— А моя мама говорит, что нормальные люди встают, когда выспятся.

— Твоя мама вообще странная.

Софа не обиделась. Она привыкла, что Соня иногда говорит резко. Это было частью их дружбы — как то, что Соня всегда берёт на себя инициативу, а Софа либо соглашается, либо тихо сопротивляется. Тихо — но упрямо.

— Хочешь комикс? — спросила Софа, протягивая тонкую книжку в потрёпанной обложке. — Тут про девочку, которая нашла портал в другой мир.

Соня взяла комикс, полистала. Рисунки были странными — карандашными, с обилием чёрного цвета. Монстры выглядели пугающе реалистично, а портал — как тёмное пятно посреди леса.

— Страшновато, — сказала Соня, закрывая книжку.

— Нормально, — ответила Софа, забирая комикс и прижимая его к груди. — Там всё хорошо кончается. Она возвращается домой и становится сильнее.

— А родители? — Соня нахмурилась. — Они что, не ищут её?

— Ищут, — Софа пожала плечами и отвела взгляд, уставившись в стену, где висели её рисунки. — Но она им не говорит. Боится. Что не поверят. Или что не разрешат больше гулять. Она сама справляется.

Соня посмотрела на подругу. Софа сидела, всё ещё глядя в стену, и пальцы её теребили край комикса. Она говорила не про девочку из книжки.

— А ты бы сказала? — тихо спросила Соня.

Софа повернулась к ней. В глазах за толстыми стёклами очков мелькнуло что-то быстрое — растерянность, может быть, или страх. Она открыла рот, чтобы ответить, но передумала. Вместо этого она опустила голову, снова уставившись в комикс.

Повисла тишина. Слышно было только, как за стеной мама Ира стучит по клавиатуре — быстро, нервно, словно отбивает какой-то сложный ритм.

— А ты чего боишься? — вдруг спросила Софа. — По-настоящему, не для смеха.

Соня хотела ответить: «Ничего». Но почему-то не смогла. В горле застряло слово, которое она никогда никому не говорила. Даже маме. Даже папе, когда он пытался поговорить с ней перед сном.

— Темноты, — сказала она наконец, глядя в пол. — Я боюсь темноты.

Софа молчала несколько секунд. Потом сползла с кровати, села рядом с Соней и взяла её за руку. Ладонь у Софы была тёплой, чуть влажной.

— Я тоже кое-чего боюсь, — сказала Софа. — Я боюсь оставаться одна в квартире. Когда мама уходит на ночную смену, я не сплю. Включаю свет во всех комнатах и слушаю.

— Что слушаешь?

— Звуки. В доме всегда что-то скрипит, стучит, шепчет. Я знаю, что это просто трубы или дом оседает, но мне всё равно страшно.

Они помолчали. Тишина была уже не пустой, а наполненной — доверием и чем-то ещё, чему Соня не умела подобрать название.

— Давай будем гулять всё лето вместе, — сказала Соня. — Чтобы не бояться.

— Давай, — ответила Софа. И улыбнулась.

За окном застрекотал кузнечик. Где-то вдалеке снова прошуршал поезд. Соня отпустила Софину руку, но тепло осталось.

Соня поднялась, одёрнула футболку. Софа встала следом, поправила очки.

— Пошли, — сказала Соня.

— Куда? — Софа зевнула, прикрывая рот ладонью.

— К тополям. Помнишь, вчера сидели? Надо место найти. Для клада.