Полная версия
Формула предательства
На кухне Андрей Сергеевич прикрыл дверь.
— Ситуация мне не нравится.
— Насколько?
— Динамика плохая. Нынешняя схема теряет эффективность. Я предложил госпитализацию и смену терапии ещё вчера.
— Почему он отказался?
Врач посмотрел в сторону комнаты.
— Потому что это ваш отец.
— Это не медицинский диагноз.
— Иногда очень точный.
Лера сжала пальцы.
— Насколько срочно?
— Если температура сохранится или показатели пойдут дальше вверх — госпитализация без вариантов. Но даже если сегодня ему станет легче, старую схему надо менять.
— На что?
Андрей Сергеевич назвал вариант терапии. Лера знала его и сразу поняла, почему отец сопротивляется.
— Побочные эффекты.
— Да.
— В его состоянии риск высокий.
— Риск есть. Но и выбора становится меньше.
Эти слова прозвучали спокойно, почти буднично. Врачи часто говорят так, когда за спокойствием нужно спрятать плохую новость.
— Насколько меньше? — спросила Лера.
— Я не люблю отвечать на этот вопрос, когда рядом родственники-медики. Вы начинаете переводить каждое слово в проценты.
— Переведите.
Андрей Сергеевич вздохнул.
— Если новая схема сработает, мы получим время. Если нет, дальше будет сложнее.
— Насколько сложнее?
— Лера.
— Я должна знать.
— Тогда знайте: болезнь стала агрессивнее. Мы пока говорим о контроле, а не о победе.
Она посмотрела на стол. На клеёнке лежала маленькая крошка хлеба. Почему-то именно её Лера запомнила особенно ясно.
— Есть что-то ещё?
— Только то, что он должен перестать работать по двенадцать часов в лаборатории.
— Это вы ему скажите.
— Говорил.
— И?
— Он спросил, можно ли заменить двенадцать часов на одиннадцать с половиной.
Лера невольно улыбнулась, но улыбка тут же исчезла.
— Спасибо, что приехали.
— Я бы его сегодня всё-таки положил.
— Я попробую убедить.
Андрей Сергеевич задержался ещё на несколько минут, потом уехал, оставив номер отделения и список того, что нужно собрать на случай госпитализации. Николай Иванович встретил Леру взглядом человека, который заранее знает итог разговора.
— Ну? Уже выбрали мне палату с видом на морг?
— Очень смешно.
— Андрей всегда драматизирует.
— Нет. Ты всегда минимизируешь.
Она села напротив него.
— Ты меняешь терапию.
— Посмотрим.
— Нет. Не посмотрим.
— Лера, ты сейчас дочь или врач?
Вопрос ударил неожиданно точно.
— И то и другое.
— Плохо. Эти роли плохо уживаются вместе.
— А у меня нет выбора.
— Есть. Дочь должна сидеть рядом и верить, что всё будет хорошо. Врач должен понимать, что иногда всё хорошо не будет.
Она отвернулась.
— Не говори так.
— Видишь? Сейчас ты дочь.
— А ты сейчас пациент, который доводит врача до бешенства.
Отец чуть улыбнулся.
— Вот это уже лучше.
Вечером температура немного снизилась после жаропонижающего, но слабость оставалась. Лера настояла, чтобы остаться на ночь. Константину она написала коротко: «Папе хуже. Останусь у него». Ответ пришёл не сразу. «Понятно». Только одно слово.
Лера долго смотрела на экран. Ей хотелось написать ещё что-нибудь: объяснить, что это не очередной каприз отца, что врач говорил о госпитализации, что она сама напугана. Но потом убрала телефон. Сейчас у неё не было сил ещё и доказывать мужу право быть рядом с больным отцом.
Ночью Николай Иванович заснул ближе к двум. Лера устроилась в кресле рядом, укрыв ноги пледом. Спать не получалось. Она то и дело смотрела на часы, проверяла дыхание отца, прислушивалась к каждому движению. Около трёх он открыл глаза.
— Ты не спишь?
— Сплю.
— Очень убедительно.
— А ты почему не спишь?
— Потому что одна женщина сидит рядом и каждые пять минут проверяет, жив ли я.
— Нервирует?
— Немного.
— Потерпи.
Он повернул голову к ней.
— Лера.
— Что?
— Если станет совсем плохо, не делай глупостей.
Она сразу поняла, о чём он говорит. В лаборатории уже несколько дней лежали результаты по новому соединению. Они повторили серию опытов, исключили часть технических ошибок, и эффект снова подтвердился. Пока только на лабораторной модели. Пока слишком мало данных. Пока никакой речи о применении у человека быть не могло. Но Лера уже думала об этом. И, очевидно, отец это видел.
— Я ничего не собираюсь делать, — сказала она.
— Хорошо.
— Без данных.
— Ещё лучше.
— Но ты сам понимаешь, что механизм может быть связан с тем, что происходит у тебя.
Николай Иванович долго молчал.
— Теоретически.
— Не только теоретически.
— Лера.
— Мы видим подавление именно того звена воспалительной реакции, которое у тебя сейчас выходит из-под контроля.
— На модели.
— Да.
— Не на человеке.
— Да.
— Без токсикологии.
— Да.
— Без нормальной фармакокинетики.
— Я всё это знаю.
— Тогда зачем мы разговариваем?
Лера поднялась из кресла и подошла к окну. Во дворе горел один фонарь, на припаркованных машинах блестела влага.
— Потому что мне страшно.
За спиной стало тихо. Она редко говорила отцу такие вещи прямо.
— Мне тоже, — сказал он наконец.
Лера обернулась. Николай Иванович лежал, глядя в потолок.
— Думаешь, мне не страшно? — продолжил он. — Очень. Но страх плохой научный руководитель.
— А если времени на науку не останется?
Он посмотрел на неё.
— Тогда тем более нельзя превращать надежду в доказательство.
Лера подошла ближе.
— Ты бы на моём месте не думал об этом?
— Думал бы.
— Вот.
— И именно поэтому запрещал бы себе действовать.
— А если новая терапия не сработает?
— Тогда будем решать дальше.
— Что решать, если вариантов почти не останется?
Отец приподнялся на подушке.
— Послушай меня. Учёный во мне очень хочет посмотреть, что сделает это соединение в реальном организме. Даже слишком хочет. Но отец в тебе запрещает превращать собственного отца в первый опытный образец.
— Я врач.
— Сейчас ты дочь.
— А если дочь может спасти?
— Или убить.
Эти два слова словно остановили воздух в комнате. Лера села обратно.
— Я знаю.
— Тогда больше сегодня не обсуждаем.
— Хорошо.
— Обещаешь?
Она не ответила.
— Лера.
— Обещаю ничего не делать без твоего согласия.
Николай Иванович посмотрел на неё долгим взглядом.
— Очень юридическая формулировка.
— Я училась у тебя.
— К сожалению.
Утром температура снова поднялась. На этот раз Николай Иванович не спорил, когда Лера вызвала скорую. В больницу они приехали около девяти. После осмотра и новых анализов его оставили в отделении. Лера сидела в коридоре, пока медсестра оформляла документы, и чувствовала себя странно беспомощной. Всю жизнь медицина была для неё территорией действия: можно измерить, назначить, изменить, проверить. Теперь она впервые остро почувствовала границу, за которой знания перестают давать ощущение контроля. Телефон завибрировал. Константин. Она ответила.
— Ну как он?
— Госпитализировали.
— Серьёзно?
В его голосе наконец прозвучала настоящая тревога.
— Да.
— Почему не написала утром?
— Всё быстро произошло.
— Ты где сейчас?
— В больнице.
— Тебе что-нибудь привезти?
Лера закрыла глаза. Простая забота неожиданно растрогала сильнее, чем должна была.
— Нет. Спасибо.
— Лер… если надо, я приеду.
— Не надо пока. Я позвоню.
— Хорошо.
Она уже хотела закончить разговор, когда Константин добавил:
— И не накручивай себя, ладно? Твой отец крепкий.
Лера посмотрела через стеклянную дверь в палату. Николай Иванович лежал под капельницей, бледный, неожиданно маленький в больничной кровати.
— Да, — сказала она. — Крепкий.
После обеда она заехала в лабораторию. Не потому, что нужно было работать, а потому, что не могла сидеть без дела. В помещении было непривычно тихо. Лера включила компьютер отца, открыла результаты последних серий и долго смотрела на графики. Новое соединение снова показывало выраженное подавление воспалительной реакции. Она увеличила таблицу, сопоставила данные с известным механизмом болезни отца и почувствовала, как внутри появляется опасная мысль. Не надежда даже. Возможность.
Она знала все причины, почему нельзя делать следующий шаг. Слишком мало данных. Непредсказуемая доза. Неизвестная токсичность. Отсутствие нормальных испытаний. Любая из этих причин сама по себе была достаточной, чтобы остановиться. Но рядом с этими причинами теперь существовал другой факт: стандартное лечение переставало работать. Лера закрыла глаза.
На секунду ей захотелось, чтобы цифры исчезли. Чтобы результат оказался ошибкой. Тогда не пришлось бы выбирать между тем, чему её учили как врача, и тем, чего она хотела как дочь. Но когда она снова посмотрела на экран, цифры остались прежними. Телефон лежал рядом. Пришло сообщение от Полины: «Как папа? Я переживаю. Если нужна помощь — скажи». Лера ответила: «В больнице. Пока наблюдают». Через минуту Полина написала: «Держись. И пожалуйста, не оставайся с этим одна». Лера перечитала сообщение дважды. Потом написала: «Спасибо». Она ещё не знала, насколько буквально совсем скоро будет звучать эта просьба — не оставаться одной.
Вечером Николай Ивановичу стало немного лучше. Температура снизилась, но анализы не радовали. Андрей Сергеевич говорил о новой схеме лечения уже без вариантов. Лера сидела рядом с кроватью и слушала, как отец спорит с ним о дозировке. Два врача спорили о нём так, будто сам он был третьим врачом на консилиуме, а не пациентом. Когда Андрей Сергеевич вышел, Николай Иванович посмотрел на дочь.
— Не смотри так.
— Как?
— Будто уже решила нарушить все правила медицины.
— Я ничего не решила.
— Вот и хорошо.
— Пока.
Он покачал головой.
— Ты упрямая.
— Наследственное.
— Это точно.
Лера взяла его за руку. Обычно отец не любил такие жесты и быстро убирал ладонь, но сейчас не сделал этого.
— Пап.
— Что?
— Если новая схема не поможет…
— Тогда поговорим.
Она посмотрела на него.
— Правда?
Николай Иванович молчал долго.
— Поговорим, — повторил он наконец. — Только поговорим.
Этого было мало. Но вчера он вообще отказывался обсуждать эту возможность. Лера сжала его пальцы и впервые поняла, что граница, которую они оба считали неприкосновенной, уже начала двигаться.
Глава 5. Решение
Николай Иванович не позвонил утром. Лера заметила это сразу, хотя старалась убедить себя, что ничего особенного не произошло. Обычно отец присылал ей короткое сообщение ещё до восьми: либо жаловался на бессонную ночь, либо присылал фотографию очередной распечатки, либо требовал не приезжать, потому что «в лаборатории пока никто не умер». В этот день телефон молчал.
В половине девятого Лера не выдержала и набрала его сама. Гудки шли долго. Потом связь оборвалась. Она позвонила ещё раз. На третий звонок ответила соседка отца.
— Лерочка?
У Леры сразу похолодели ладони.
— Да. А где папа?
— Я у него. Не пугайся только.
Фраза «не пугайся» всегда означала, что пугаться уже поздно.
— Что случилось?
— Ему ночью стало плохо. Очень слабый. Температура опять поднялась. Я хотела вызвать скорую, он ругался.
— Он в сознании?
— Конечно. И командует всеми.
На заднем плане послышался раздражённый голос Николая Ивановича:
— Не драматизируй, Тамара Петровна.
Лера закрыла глаза на секунду. Раз он способен ругаться, значит, по крайней мере, сейчас состояние не критическое.
— Передайте ему трубку.
— Я слышу тебя, — сказал отец.
— Почему ты мне не позвонил?
— Потому что ты работаешь.
— Я врач.
— Именно поэтому тебе и надо работать, а не сидеть возле старика, который решил немного развалиться.
— Папа, хватит. Какая температура?
— Тридцать восемь и семь.
— Давление?
— Ниже обычного.
— Насколько?
Он назвал цифры. Лера уже открывала шкафчик в ординаторской, доставая пальто.
— Я еду.
— Не надо.
— Я еду.
— Лера…
— Пап, если хочешь поспорить, дождись меня. Так будет удобнее.
Она отключилась раньше, чем он успел ответить. До дома отца Лера добралась меньше чем за сорок минут. Всё это время она мысленно перебирала возможные причины ухудшения: новое обострение, инфекция, реакция на заменённую схему лечения, истощение. Но одна мысль возвращалась снова и снова — та самая, от которой она пыталась отмахнуться после последнего разговора в лаборатории. Экспериментальное соединение. Она ненавидела себя уже за то, что думала о нём как о возможном решении.
Николай Иванович лежал в спальне поверх одеяла, в тёплом свитере и шерстяных носках. На тумбочке стояли градусник, вода и упаковки лекарств. Увидев дочь, он поморщился.
— Я же сказал не приезжать.
— А я сказала, что приеду.
— Дисциплина у тебя всегда была отвратительная.
— У кого училась.
Лера подошла, коснулась его лба, проверила пульс и села на край кровати.
— Дышать тяжело?
— Немного.
— Боль сильнее?
— Терпимо.
— Это не медицинский термин.
— Для пациента очень даже медицинский.
Тамара Петровна стояла в дверях и тревожно смотрела на них.
— Я суп принесла. Может, поест?
— Спасибо, — сказала Лера. — Я попробую его заставить.
— Вот. Хоть кто-то здесь разумный.
Николай Иванович закрыл глаза.
— Сговорились.
Когда соседка ушла, Лера достала из сумки стетоскоп.
— Только не начинай, — сказал отец.
— Я уже начала.
Он подчинился без дальнейших возражений. Это напугало её сильнее, чем температура. Через несколько минут Лера убрала стетоскоп и долго молчала.
— Что? — спросил он.
— Мне не нравится.
— Мне тоже.
— Нужно в больницу.
— Нет.
— Папа.
— Я не поеду.
— Почему?
— Потому что знаю, чем всё закончится. Меня положат, поменяют схему, неделю будут смотреть на анализы, потом разведут руками и выпишут с ещё одной пачкой таблеток.
— Это лучше, чем лежать дома и делать вид, что всё под контролем.
— У меня всё под контролем.
— У тебя давление падает, температура растёт, воспалительные показатели вчера были хуже, а сегодня ты едва дошёл до ванной. Это не называется «под контролем».
Он отвернулся к окну.
— Всё равно не поеду.
Лера посмотрела на него и почувствовала знакомое бессилие. Николай Иванович всегда был человеком, которого невозможно заставить. Его можно было убедить, перехитрить, иногда обмануть во благо, но заставить — никогда.
— Тогда хотя бы позвоним твоему врачу.
— Звони.
Лера вышла на кухню и набрала номер лечащего врача отца. Разговор занял почти пятнадцать минут. Ей подтвердили то, что она и так понимала: состояние нестабильное, терапия даёт всё меньший эффект, требуется оценка в стационаре. Но никаких новых решений у врача не было. Когда Лера вернулась, отец смотрел в потолок.
— Что сказал?
— Что я и ожидала.
— Значит, ничего.
— Значит, что нужно менять подход.
Николай Иванович повернул голову.
— Не начинай.
— Я ещё ничего не сказала.
— Я знаю, что ты хочешь сказать.
Она села в кресло напротив кровати.
— Тогда скажи сам.
— Нет.
— Почему?
— Потому что это плохая идея.
— Плохая или страшная?
Он усмехнулся.
— Умная стала.
— Я серьёзно.
— И я.
Лера помолчала, потом медленно произнесла:
— У нас есть соединение с выраженным противовоспалительным эффектом. Мы повторили серию. Результаты устойчивые.
— В лабораторной модели.
— Да.
— Не на людях.
— Да.
— Токсичность до конца не изучена.
— Да.
— Дозировка для человека не рассчитана.
— Предварительно можно рассчитать.
— «Предварительно» — прекрасное слово, когда речь идёт не о твоём отце.
Она сжала пальцы.
— Я знаю.
— Нет. Ты знаешь как врач. А как дочь ты сейчас готова поверить во что угодно, лишь бы я встал с этой кровати.
Лера отвела взгляд. Он попал точно.
— Возможно.
— Вот поэтому я и запрещаю.
— Ты не можешь мне запретить думать.
— Думай. Но не превращай меня в первый человеческий опыт.
Она почувствовала, как внутри поднимается злость — не на него, а на болезнь, на стены этой квартиры, на собственную беспомощность.
— А если другого шанса не будет?
Николай Иванович молчал.
— Папа, ты сам говоришь, что новая схема может не помочь. Старые препараты почти не работают. Ты становишься слабее каждую неделю.
— Я знаю.
— Тогда почему мы должны просто ждать?
— Потому что врач обязан уметь не только действовать, но и останавливаться.
— Иногда остановиться — это тоже решение.
— Именно.
— И иногда неправильное.
Он посмотрел на неё пристально, почти строго.
— Лера, ты хочешь сделать это потому, что веришь в соединение или потому, что боишься потерять меня?
Она не ответила.
— Вот видишь.
— А если и то и другое?
— Тогда это ещё опаснее.
В комнате стало тихо. За окном шёл мелкий дождь, по стеклу медленно стекали тонкие дорожки воды. Лера смотрела на отца и вдруг ясно увидела не учёного, не пациента, не упрямого старика, который доводил её до бешенства, а просто своего папу. Человека, который водил её в школу за руку, учил завязывать галстук для выпускного вечера, сидел под дверью аудитории, когда она сдавала первый экзамен в институте. Ей стало страшно настолько, что она почти согласилась больше никогда не произносить слова «экспериментальная терапия». Но страх не отменял фактов.
— Давай так, — сказала она. — Я ничего не делаю без твоего согласия. Ничего. Но мы вместе ещё раз смотрим все данные. Токсичность, дозы, модель, механизм. И после этого ты принимаешь решение сам.
Николай Иванович закрыл глаза.
— Нет.
— Почему?
— Потому что если я соглашусь смотреть данные, ты решишь, что уже почти победила.
— Я не пытаюсь тебя победить.
Он открыл глаза и тихо сказал:
— А я пытаюсь не дать тебе однажды проснуться с мыслью, что ты убила собственного отца.
Эта фраза ударила сильнее, чем она ожидала. Лера встала.
— Я сварю чай.
— Лер.
— Потом поговорим.
Она ушла на кухню, закрыла дверь и несколько секунд стояла, упершись ладонями в стол. Хотелось плакать, но слёз не было. Вместо них внутри росло тяжёлое, холодное чувство ответственности. Телефон завибрировал. Константин. «Ты сегодня вообще будешь дома?» Лера посмотрела на экран, потом написала: «У папы ухудшение. Я останусь здесь до вечера». Ответ пришёл почти сразу. «Понятно».
Одно слово. Без вопроса, без «как он?», без «нужна помощь?». Лера перечитала его несколько раз, словно в коротком сообщении мог скрываться другой смысл. Потом телефон снова завибрировал. Полина. «Ты пропала. Что случилось?» Лера ответила: «Папе хуже». Полина тут же позвонила.
— Ты где?
— У него.
— Что говорят врачи?
— Ничего хорошего.
— Хочешь, приеду?
— Нет. Спасибо.
— Лер, если что-нибудь нужно — лекарства, продукты, просто чтобы кто-то рядом был — скажи.
У Леры неожиданно защипало в глазах.
— Спасибо.
— И не оставайся одна с этим, ладно?
— Ладно.
После разговора она ещё долго держала телефон в руке. В такие моменты ей особенно трудно было представить, что в человеке, которому она доверяет без остатка, может существовать что-то, чего она не знает. К вечеру температура у Николая Ивановича немного снизилась. Он поел несколько ложек супа и даже попытался встать, но быстро вернулся в кровать.
— Видишь, — сказал он, тяжело опускаясь на подушку. — Ещё жив.
— Не смешно.
— Немного.
Лера принесла из лаборатории ноутбук. Она не сказала зачем. Поставила его на стол и начала просматривать последние результаты. Отец наблюдал за ней минут десять.
— Ты всё-таки принесла.
— Я ничего тебе не предлагаю.
— Конечно.
— Я просто работаю.
— У меня дома.
— Мне удобно.
— Лера.
Она подняла глаза.
— Что?
— Покажи.
Она не сразу поняла.
— Что?
— Результаты.
Сердце ударило сильнее.
— Ты уверен?
— Пока только посмотреть.
Лера развернула ноутбук к нему. Они начали с первой серии. Потом второй. Николай Иванович задавал вопросы так, будто принимал доклад молодого сотрудника на кафедре. Иногда просил увеличить таблицу, иногда заставлял её объяснять каждый расчёт. Через час устал и откинулся на подушку.
— Всё? — спросила Лера.
— Пока.
— Что думаешь?
— Что эффект есть.
— И?
— И что этого недостаточно.
— Я знаю.
Он закрыл глаза.
— Но меньше всего мне нравится то, что механизм действительно подходит.
Лера молчала.
— Если бы речь шла не обо мне, — продолжил он, — я бы сказал, что гипотеза заслуживает проверки.
— А если речь о тебе?
— Тогда я говорю, что дочь должна выключить ноутбук и дать отцу поспать.
Она подчинилась. Ночью Лера осталась у него. Уснуть не удалось. Она лежала на диване в гостиной, прислушивалась к каждому звуку из спальни и каждые двадцать минут смотрела на телефон. Около трёх часов Николай Иванович позвал её. Лера вскочила.
— Что? Болит?
— Воды дай.
Она принесла стакан. Он сделал несколько глотков и долго держал его в руках.
— Ты не спишь?
— Сплю.
— Врёшь.
— У кого училась.
Он поставил стакан на тумбочку.
— Завтра снова сдаём анализы.
— Конечно.
— И если они хуже…
Он замолчал. Лера не дышала.
— Если хуже, — повторил он, — ещё раз всё обсудим.
— Что именно?
— Не заставляй меня произносить это ночью.
Она села рядом.
— Пап.
— Я сказал: обсудим. Не «согласен». Не «делаем». Обсудим.
— Хорошо.
— И никакой самодеятельности.
— Хорошо.
— Ты обещаешь?
Лера посмотрела ему в глаза.
— Обещаю.
Он кивнул и отвернулся к стене. Утром анализы оказались хуже. Николай Иванович смотрел на распечатку долго. Потом положил её на стол, снял очки и устало потёр переносицу. Лера сидела напротив и не говорила ни слова.
— Самое неприятное в старости, — произнёс он наконец, — не то, что тело перестаёт тебя слушаться.
— А что?
— То, что дети начинают смотреть на тебя так, будто ты уже принадлежишь им.
— Я так не смотрю.
— Именно так.
Он снова надел очки.
— Покажи расчёт дозы.
Лера замерла.
— Папа…
— Я сказал — покажи.
Она открыла ноутбук. Они работали почти два часа. Николай Иванович заставил её пересчитать всё трижды. Он находил слабые места, спорил с допущениями, требовал доказательств там, где Лера надеялась на интуицию. В какой-то момент она не выдержала.
— Ты специально пытаешься доказать, что это невозможно.
— Конечно.
— Почему?
— Потому что если идея выдержит человека, который хочет её уничтожить, значит, в ней что-то есть.
Лера замолчала. Он снова посмотрел на расчёты.
— Риск серьёзный.
— Да.
— Может быть ухудшение.
— Да.
— Может не быть никакого эффекта.
— Да.
— Может быть токсическая реакция, которую мы не предусмотрели.
— Да.
— И если я скажу «нет», ты больше не вернёшься к этому разговору?
Лера медленно кивнула.
— Да.
Николай Иванович долго смотрел на неё. Потом отвёл взгляд к окну.
— Тогда я скажу не «нет».
Лера не сразу поняла смысл.
— Что?
— Я согласен.
— Папа…
— Не радуйся. Это не победа.
Она почувствовала, как у неё задрожали руки.
— Я не радуюсь.
— Хорошо. Потому что я тоже.
Он взял ручку, лежавшую рядом с распечатками.
— Всё фиксируем. Каждый показатель. Каждую дозу. Каждую реакцию. И если хоть что-то пойдёт не так — останавливаемся.
— Да.
— Даже если тебе будет казаться, что надо продолжать.
— Да.
— Решение будет не только твоим.
— Конечно.
Николай Иванович тяжело выдохнул.
— Ну вот. Дожил. Сам себе клиническое исследование.
Лера закрыла ноутбук и впервые за всё утро позволила себе просто посмотреть на него как дочь.
— Я боюсь.
Он усмехнулся, но очень мягко.
— Наконец-то нормальная реакция.
— А ты?
— Я тоже.
Она взяла его за руку. Несколько секунд они сидели молча. Потом Николай Иванович сказал:
— Если не поможет, ты не будешь считать себя виноватой.
Лера не ответила.
— Обещай.
— Не могу.
