Хронометраж

Елена Сахарова

Хронометраж

Предисловие

Когда меня спрашивают, кем я работаю, я отвечаю: «Инженером по нормированию труда». Чаще всего после этих слов повисает пауза. Приходится объяснять подробнее: я смотрю на чертежи, спускаюсь к рабочим в цех и замеряю секундомером, сколько времени нужно, чтобы превратить деталь в готовое изделие. Полученные секунды, минуты и часы я записываю в специальный бланк – хронокарту. Эти действия, естественно, приходится проделывать много-много раз. Всё это называется хронометраж.

Каждый день я вижу, как люди обменивают свои минуты на зарплату, как спешат, чтобы уложиться в свою норму. Я считаю время профессионально, и знаю, как легко оно ускользает сквозь пальцы, словно песок. Мы почему-то привыкли думать, что время принадлежит нам. Но что, если это не так? Что, если время – это валюта, которую у нас могут забрать? Или мы сами отдаём её, даже не замечая, в обмен на что-то, что кажется важным?

Эта история родилась из всего того, что я вижу каждый рабочий день. И из одного простого вопроса, который может звучать безобидно, пока не узнаешь, кто его задаёт.

Глава 1

Сегодня я встал не с той ноги.

В буквальном и переносном смысле. Меня оглушил будильник, оставленный от усталости перед сном прям на подушке, и я резко вскочил с кровати. От неожиданности я оперся на больную ступню, и от этого что-то там внутри меж косточек, мышц и сухожилий, хрустнуло. Она и так болела со вчерашнего вечера – я тогда поскользнулся по дороге домой и упал, а сейчас стало еще хуже. Другой бы человек на моём месте доехал до травмпункта, замотался в гипс, а после довольно праздновал, ведь впереди у него чудесные больничные выходные, есть что отметить.

Но я не могу так сделать, я просто обязан выйти на смену. Если я сейчас потеряю работу, то нога станет меньшей из всех существующих проблем. Поэтому, жертвуя временем на завтрак, чтобы не опоздать, я по-геройски хромаю по дороге, изрешеченной лужами. Ранее утро, но еще совсем темно – осень съела солнце. В один момент уличные фонари перестали гореть. Обычное дело, но мне почему-то показалось, что они потухли специально, увидев, что я прохожу мимо них. Будто бы они видели моё вчерашнее нелепое падение, будто бы обсуждали свой коварный план всю ночь, будто бы их раззадорил звон моего будильника, и сейчас они смотрят на то, как тяжело я иду в темноте, и зловеще заливаются смехом.

Почему это происходит со мной? Невезение идёт со мной рука об руку. Будто бы я скатываюсь по наклонной лестнице, цепляясь за перила, по своему единственному пути, ведущему в неизвестность. Вокруг меня выстроились стены, припирали со всех сторон и давили. И самое главное: я не понимаю, когда точно и почему это началось. Но постоянная неудача сопутствует уже несколько месяцев. Я стал апатичным. Тоска разлилась в голове тягучим мёдом, по которому у меня не получается плыть, чтобы здраво мыслить. Я забыл, чего я действительно хочу, перестал строить планы на будущее. Лишь стараюсь держаться из последних сил и плыть по течению, плыть по течению, по течению, течению...

– Печенье готово! – рой мыслей прерывает звонкий голос с кухни. – Клюквенное печенье у меня забери!

Я очнулся от самокопания, стоя возле витрины с выпечкой. В руках у меня были ценники, которые я расставлял возле свежеиспеченных маффинов. Прошел всего час от открытия пекарни, в которой я работаю, но усталость ощущалась непосильная. Машинально взял поднос с еще пышущим жаром печеньем и посмотрел на него. Такой сладко-кислый аромат клюквы, уносящий куда-то-то далеко в прошлое – в летние и спокойные хвойные чащи. Запах лесных ягод и песочного теста казался мне утешительным и согревающим, он будто с нежностью шептал мне о том, что осталось продержаться еще немного и всё будет хорошо, что где-то там за углом начинается рай.

Я разложил печенье на тарелки, и мой взгляд упал на кухонные часы. Стрелки ползли с невыносимой медлительностью. Еще семь часов тошнотворной рутины.

Дверь в пекарню с мягким звоном открылась, впустив струю холодного воздуха. Я поднял взгляд, готовясь к очередному безликому посетителю.

И увидел ее.

Она стояла на пороге, стряхивая с золотистых волос мельчайшие капельки дождя, которые сверкали, как крошечные алмазы, в свете витринных ламп. В ее движениях не было суеты, только спокойная, почти невесомая грация. Мой внутренний монолог, бесконечный поток жалоб и усталости, на мгновение замер. Она вошла и будто бы привела с собой за руку невидимое солнце, которое успело только всего на несколько секунд коснуться моего сердца, но уже согреть его.

Подошла к стойке, взгляд скользнул по витрине с выпечкой, а затем встретился с моим. Ее глаза по-настоящему сияли – я увидел в них искры какого-то вечного праздника. Мне показалось, что внутри нее крылось столько радости и веселья, что хватило бы поделиться ими со всем миром.

– Доброе утро, – сказала она, голос был тихим. – Кофе на банановом молоке, пожалуйста. И хочу сладенького! Что посоветуете взять?

Я замер на секунду, сбитый с толку простым вопросом. Все обычно знали, чего хотят.

– Печенье с клюквой, – выдавил я. – Они только остывают. Теплые.

– Идеально, – она улыбнулась, и в уголках ее глаз собрались лучики мелких, живых морщинок. Улыбка была настоящей, в ней не было и доли притворной вежливости. – Возьму два.

Она расплатилась, взяла в обе руки стакан и печенье, завернутое в пергамент.

– Ой, извините, руки заняты. Не подскажете, сколько времени?

Я взглянул на циферблат кухонных рабочих часов.

– Без десяти девять.

– Спасибо, – она кивнула, будто это было очень важное знание. – Тогда я успею.

Выбрала столик у окна и устроилась там. Я украдкой наблюдал за ней. Просто пила кофе, неспеша наслаждалась печеньем и смотрела в окно – на шумный и мокрый мир за толстым стеклом. А затем через полчаса также неспеша ушла, мягко кивнув мне на прощание.

В тот рабочий день во мне что-то изменилось. Мелочи перестали раздражать с прежней силой. И я не ощущал приступов ярости на весь белый свет. Время тянулось, но уже не так мучительно. Мысль о том, что завтра утром она, возможно, придет снова, теплилась где-то на задворках сознания, как маленькая, но стойкая свечка.

***

Дождь, начавшийся утром, к вечеру лишь усилился. Не ливень, а что-то плотное и безнадежное, как влажная черная вата, забившая все небо. Улицы превращались в холодные и темные реки.

Я вышел из пекарни. Вокруг, как всегда в такой час, кишела жизнь, которую стыдно называть жизнью. Под жалким козырьком соседнего магазина с потухшей вывеской жались двое. Лица были слегка зеленоватого, болезненного оттенка, а глаза – мутные, будто у залежавшейся рыбы. Они курили, молча трясущимися руками передавая друг другу одну сигарету, и дым, густой и сизый, тут же прибивало к стене, будто он и не мог подняться выше. Когда кто-то из них заходился в кашле от нескончаемого смога, то другой заботливо хлопал ему ладонью по спине. Сострадание ближнего к ближнему, которое я больше бы ни за что в жизни не хотел увидеть.

Чуть дальше, под навесом остановки, сидел человек с куском картона на коленях. Волосы склизкими длинными паклями выбивались у него из-под шапки, закрывая лицо. На картоне что-то было написано фломастером, но из-за дождя буквы расплылись в бесформенные синие кляксы. Он не просил, не оглядывался по сторонам. Лишь смотрел на темную витрину пекарни – прямо туда, где еще час назад лежали слоеные вишневые круассаны, шоколадные маффины, медовые пряники, блинчики со сгущённым молоком... Но в его взгляде не было надежды – только пустой рефлекс. Тело помнило, что оттуда иногда выносили еду.

А у самой стены, прямо под ледяным напором воды, хлеставшим из сорвавшегося водосточного желоба, сидела старая женщина. Она не пряталась от дождя. Сидела на голом бетоне, обхватив колени, и пялилась в пространство перед собой. Вода лилась ей на голову, текла за воротник, пропитывала тряпье, но она не двигалась и даже не морщилась от холода. Она была похожа на старую, забытую на улице статую, которую дождь за долгие годы почти сравнял с землей. Если остальные люди мелькали тут с хоть какой-то периодичностью, то она сидела здесь практически все время на протяжении уже нескольких месяцев. Губы постоянно что-то неразборчиво шептали, но, честно, я никогда даже не пытался вслушиваться в слова той сумасшедшей.

Я прошел мимо, ускорив шаг, хотя ускоряться было некуда. Нужно стоять, спрятавшись у остановки и ждать автобус. От этой ужасной атмосферы в совокупности с усталостью меня вновь начало вгонять в печальные мысли. Только тягучий мед в голове теперь превращался в зыбкие и холодные топи. Мы все здесь, на этом промокшем клочке тротуара, были разной стадией одного и того же процесса. Разница лишь в том, что у меня еще есть ключи от двери, которую я только что запер, но это вовсе не делало меня сухим. Я промокал где-то изнутри, и с этим ничего нельзя было поделать.

Я простоял, прячась от ледяного ливня еще двадцать минут, чувствуя, как вся та хрупкая и приятная легкость, что была днем, растворяется, смывается потопом. А после автобус увез меня домой.

Когда я наконец вылез на своей остановке, я был похож на утопленника. Тьма сгустилась, фонари светили тускло, отражаясь в бесконечных лужах. Я уже приготовился к тому, чтобы окончательно промокнуть до нитки на последних пятистах метрах до дома, как вдруг заметил его. Возле урны, прислоненный к фонарному столбу, стоял зонтик. Прозрачный, из прочного пластика, с красивой деревянной ручкой. Он был идеально чистым, будто его только что купили и забыли. Или оставили специально для меня? Вокруг ни души. Я остановился, огляделся. Улица была пустынна. Ни одного идущего вдалеке силуэта. Кто оставляет такой зонт? Может, ждал кого-то и ушел под дождем? Нелепо.

Я сделал шаг, чтобы обойти его, но потом замер. Вода с моего капюшона затекала за спину. Я снова посмотрел на зонт. Он был таким... несгибаемым. Крепким. Приглашающим. Я колебался еще секунду, а затем, с чувством легкой глупости, взял его за ручку. Он был удивительно удобным в руке. Я поднял его над головой.

И мир преобразился. Шум дождя будто бы смягчился, превратившись в убаюкивающий, ласкающий уши стук. Я шел, глядя сквозь прозрачный щит на небо. Капли, огромные и тяжелые, скатывались по изогнутой поверхности зонтика, сливаясь в ручейки, искажая свет фонарей в причудливые блики. Я видел, как они рождались в темной вышине и летели прямо на меня, чтобы разбиться о мое временное укрытие. Красиво. Впервые за долгие месяцы я не чувствовал себя жертвой стихии. Я был под защитой. Случайной, но такой прочной. Я шел, глядя в небо сквозь прозрачный потолок своего маленького ковчега, и на губах у меня засияла улыбка. Улыбка дурака, нашедшего сокровище на помойке. Я шел и вспоминал, как будучи маленьким ребёнком прыгал по лужам, пускал по осенним ручейкам кораблики из старых газет, как собирал золотые листики и прятал меж страничек журнала, как с интересом рассматривал улиток и дождевых червяков, как собирал с отцом грибы, расхаживая по лесу в огромных резиновых сапогах и опираясь на длинную палку. Я забыл про больную ногу, про тоску, про неудачи. Это было не просто облегчение, это было счастье. Простое, тихое, как этот стук капель сейчас.

Сохранив это приятное чувство, я тихо вернулся домой, поужинал, почитал книгу и лег спать. Меня больше не мучали никакие негативные мысли, не было никакой паранойи. За окном по-прежнему шел дождь, добавляя еще больше уюта. Зонтик, высыхая, простоял в углу прихожей всю ночь, а я, засыпая, думал о девушке из пекарни и о странной милости этого вечера. Может, все налаживается? Черная полоса и правда закончилась? Мне снилось клюквенное печенье и маленький я с найденным белым грибом в руке.

***

Две недели, прошедшие с того утра, казалось, стерли грань между осенью и ранней зимой, но снега еще не было. Ноябрьский воздух стал колючим, а дождь – частым и назойливым гостем. Но в моем мире что-то переключилось. Девушка – я узнал, что ее зовут Элеонора – приходила в пекарню каждое утро. Ритуал повторялся: кофе на банановом молоке, вкусная выпечка. Когда-то она задерживалась у нас подольше, сидя за столиком, иногда болтала со мной, иногда, куда-то опаздывая, быстро уходила. Неизменным был такой естественный вопрос:

– Вы не подскажете, который час?

Иногда она спрашивала об этом, расплачиваясь, иногда – уже уходя. Я отвечал автоматически, радуясь каждому поводу для лишней секунды общения. Наши разговоры стали глубже. Помимо выпечки мы стали обсуждать наши любимые песни, просмотренные фильмы, проведенные выходные, рабочие будни. Я узнал, что она работает в ателье, любит заниматься рукоделием, мечтает открыть свою собственную мастерскую. Она смеялась над моими глупыми шутками, и этот смех был для меня лучшей наградой. Я начал читать книги, которые она случайно упоминала, просто чтобы на следующее утро иметь повод сказать: «А я вот начал того автора...». Жизнь обрела ритм и оттенки. Да, работа была все той же, но я шел на нее с иным чувством – не как на каторгу, а как на свидание с возможностью.

Мой прозрачный зонт стал точкой отсчета моей счастливой жизни. Я берег его, как талисман. Под его куполом даже самый промозглый вечер превращался в приватное шоу, где я был и зрителем, и защищенным участником. Однажды я увидел в витрине магазина точно такой же и ахнул от ценника. Это была дорогая, дизайнерская вещь. Моя удача казалась еще более невероятной.

Спустя еще неделю я шел на работу чуть позже обычного – возвращался с успешного приема врача, с моей ногой все в порядке, окончательно зажила. Я даже не хромал. Утро было морозным, хрустящим. Сегодня не было дождя, светило солнце. Зима терпеливо ждала своего скорого выхода на сцену. Мир не давил, а просто был вокруг. Я даже позволил себе замедлить шаг, чтобы продлить эти несколько минут свободы. Затем я увидел Элеонору, это было ожидаемо, она не пропускает визит за утренним кофе. Она шла впереди, по той же стороне улицы и явно направлялась в сторону пекарни. Сердце неожиданно и глупо ёкнуло.

Я окликнул девушку, она обернулась, и на лице сначала мелькнуло легкое удивление, а затем – та самая, согревающая улыбка.

– А кто-то сегодня не на своем посту. Обычно уже вовсю пахнешь корицей к этому часу.

– Да, я был у врача, – сказал я, догнав ее. Мы пошли рядом, и это казалось самым естественным делом на свете. – Сказали, все в полном порядке. Теперь больше не хромаю.

– Это прекрасные новости! – ее искренность звучала с теплой и детской нежностью. – Значит, можно снова прыгать по лужам?

Я засмеялся, и звук этого смеха, собственного, непринужденного, поразил меня.

– Пожалуй, можно. Но осторожно. Опыт горький.

Мы болтали ни о чем. О том, как покрывались льдом лужи, о новом сорте чая, который она пробовала. Она смеялась, кивала, и в ее присутствии даже воздух казался чище и светлее. Я чувствовал, как какая-то внутренняя тяжесть, ржавый якорь, который я еще пару недель назад таскал в груди, начал рассыпаться в прах. Все налаживалось. По-настоящему.

Именно в этот момент мой взгляд, скользя по улице, наткнулся на нее.

Та самая старая женщина.

Та сумасшедшая.

Та, что сидела камнем под водосточным желобом.

Она стояла теперь у входа в подземный переход, вся в тех же грязных, потемневших лохмотьях. Но она не была безучастной, не была бездумной статуей. Она смотрела прямо на нас.

И этот взгляд... То было вовсе не безумие. Это был осознанный, мыслящий, пронзающий острой иглой, жуткий взгляд. Ее впалые глаза, широко раскрытые, были прикованы к моей спутнице с таким немым, абсолютным ужасом, будто та шла не по тротуару, а по краю открытой могилы. В ее взгляде читался животный, первобытный страх. Губы больше не шептали неразборчивый бред, а, не в силах ничего произнести, тряслись как у ребенка, который вот-вот заплачет. А потом ее глаза – эти горящие, дрожащие угли – медленно, с невыносимой тяжестью перевелись на меня. И в них вдруг вспыхнуло что-то иное. Не ужас. Горе. Бесконечная, всепоглощающая жалость. Такая глубокая, что от нее физически у меня свело желудок. Я прислонил руку к животу, и она невольно сжалась в кулак. Старуха смотрела на меня так, будто видела меня уже мертвым, но еще дышащим, будто знала точную секунду моего конца и оплакивала заранее. Весь тот мимолетный восторг, солнечное утро, легкость в теле – все испарилось. Я почувствовал, как по спине побежали мурашки.

Меня накрыло волной паники, я смотрел на нее в ответ и был не в силах ни моргнуть, ни отвести взгляд.

– С тобой все в порядке? – голос девушки прозвучал как из тоннеля. Элеонора дернула меня за плечо.

Я зажмурился, резко отвел голову в сторону, силясь сглотнуть ком в горле.

– Да, да, просто задумался.

Рискнул посмотреть еще раз, будто бы убедиться, что всё это реально. Старуха все так же стояла, не двигаясь. Ее взгляд теперь снова был прикован к Элеоноре, и в нем не осталось ничего, кроме чистого, немого ужаса.

– Пойдем, – услышал я свой собственный, неестественно плоский голос. – Здесь холодно.

Я ускорил шаг, почти подталкивая Элеонору к знакомой вывеске пекарни. Спиной я чувствовал те глаза на себе. Они прожигали куртку насквозь. Я больше не оборачивался. Втолкнул себя в теплое пространство за дверь, как в укрытие. Звонок над дверью прозвенел насмешливо-весело.

– Кофе как всегда? – спросил я, и мой голос все еще звучал чужим.

Она кивнула, но на ее лице мелькнула тень легкого вопроса. Я отвернулся, чтобы приготовить напиток, и мои руки слегка дрожали. За стеклом двери, в холодном утреннем мире, больше никого не было. Но ощущение того взгляда – смеси ужаса и сочувствия – висело на мне, как мокрый и тяжелый плащ. И солнечное утро внезапно показалось жутковатой, слишком яркой декорацией, за которой скрывается что-то неправильное, темное и бесконечно жалостливое.

Попытка стереть произошедшее из памяти оказалась делом безнадежным. Я старался. О, как я старался! Вцеплялся в рутину работы: вот тесто, вот вкусный запах, вот кофейные зерна, вот печь, вот клиенты. Вот она – Элеонора. Она приходила, улыбалась, пила кофе, болтала со мной.

«О, я сегодня совсем рано! Не подскажешь, во сколько я поймала сегодняшнее солнышко?»

«Не знаешь, когда сегодня отходит последний автобус в пригород? Задержусь на работе, боюсь не успеть!»

«Завтра суббота, значит сплю до обеда стопроцентно. А ты во сколько просыпаешься в выходные?»

Я отвечал, мы беседовали о книгах, о том, что она читает старые детективы, купленные на блошиных рынках, плетет украшения из бисера, шьет красивые платья, и все было почти как раньше. Почти.

Старуху я видел еще много раз. Она всегда возвращалась на свое место у стены, под струю водостока, и впадала в то же самое каменное состояние. Сидела, уставившись в никуда, будто выветрившись изнутри. Тот взгляд безумного ужаса и бездонной жалости словно приснился. Я почти убедил себя, что так оно и было – просто галлюцинация уставшего мозга.

Но по ночам мой собственный уставший мозг восставал против меня. Сны стали ловушкой. Я проваливался в них почти сразу, едва закрыв глаза. И каждый раз это был один и тот же кошмар, лишь слегка менявшиеся детали.

Иногда я просто видел ее лицо. Крупно, во всех подробностях. Не грязное и замызганное, а странно чистые, резкие черты. Впалые щеки, похожие на высохшую глину. И глаза. Они просто смотрели на меня из темноты, наполненные таким леденящим знанием о моей судьбе, что я просыпался с криком, зажатым в горле, и сжимался под одеялом, всхлипывая и слушая бешеный стук сердца.

В другом сновидении я пытался дойти до пекарни. Улицы были пустынны и неестественно тихи. Я шел, и с каждым шагом моя нога, та самая, вылеченная, становилась тяжелее. Смотрел вниз и видел, как кожа на ней темнеет, покрывается сетью тонких, как паутина, трещин, будто стареет на глазах, превращаясь в прах. А впереди, у двери пекарни, стояла Элеонора. Она махала мне, улыбалась, но я не мог подойти к ней ближе, ноги вязли в несуществующей тротуарной трясине.

Я просыпался от каждого такого сна с ощущением, что не отдыхал ни секунды. Мои веки были налиты свинцом, в висках стучала тупая, монотонная боль. Усталость стала моим постоянным состоянием, фоновым шумом существования. Она выедала краски из мира. Я ловил на себе взгляды коллег и отмахивался от них. Но в зеркале в уборной видел свое отражение: лицо посерело, под глазами фиолетовые тени, в которых, мне чудилось, уже можно было разглядеть ту самую сетку мелких трещин из моих снов.

Жизнь шла, но это было не житие, а медленное прозябание на грани сна и яви. И я понял, что так больше не может продолжаться. Камень лежал на душе, и этот камень имел лицо старухи. Чтобы сдвинуть его, мне нужно было поговорить с ней. Услышать хоть что-то, что либо развеет этот кошмар, либо... Даст ему имя.

И вот в очередной свой обеденный перерыв я набрался решимости. Я видел ее с утра на привычном месте. Купил в пекарне два теплых сливочных круассана, завернул их в бумагу. Не знаю зачем. Возможно, как плату за внимание. Я медленно подошел к ней. Она сидела, как всегда, не двигаясь. В солнечном свете она выглядела еще более серой и призрачной, будто пепел от костра, сложенный в форму человека.

– Здравствуйте, – сказал я, и мой голос прозвучал хрипло.

Никакой реакции. Взгляд был направлен куда-то внутрь себя, в какую-то бездну, куда мне не было доступа. Губы привычно что-то тихо бормотали

– Я… Я видел вас тогда. Вы смотрели на меня, – я сделал паузу, надеясь, что это слово «смотрели» что-то в ней оживит.

Ничего. Я осторожно положил круассаны рядом с ней, но и вкусная еда не смогла привлечь внимание. Тогда я попытался разобрать ее шепот. Задержав дыхание, я медленно наклонился, приблизился к ней, стараясь разобрать непрекращающееся бормотание.

– Она ходит по краю, – вдруг сказала женщина. – Ходит и не падает. Потому что под ней подстилают… Подстилают время. Обманула меня… Хитрая…Чужие часики, тик-так, тик-так… Собрала в фартук… И-и пошла-а-а…Тик-так…

Это был бред, беспорядочный и бессвязный. Но от этих слов по моей спине пробежали мурашки.

– Кто ходит? Элеонора? – сам не знаю, почему я вдруг назвал ее имя, будто бы мне дало подсказку мое нутро.

И это сработало. Каменная маска на лице старухи треснула. Словно ток прошел через ее согнувшееся тело – она вся вздрогнула, выпрямив спину с неестественным, костлявым хрустом. Пустота в ее глазах испарилась, сожженная тем самым ужасающим знанием, которое я видел неделю назад. Теперь он вернулся – концентрированный, лихорадочный, животный страх. Она уставилась на меня, и ее взгляд был теперь острым, как шило.

Я ничего не успел сделать, не смог даже привстать. Она резко рванулась вперед, ее костлявая, ледяная рука вцепилась мне в запястье с силой, которую невозможно было ожидать от такого хрупкого тельца. Ее пальцы впились в кожу, как когти.

– Она спрашивает время? – выкрикнула она прямо в мое лицо, я почувствовал запах прелой одежды и чего-то горького. – Каждый раз спрашивает? Смотрит в глаза и спрашивает, который час, не опаздывает ли она? Отвечаешь? Отвечаешь? Отвечаешь?

Она трясла моей рукой, ее ногти царапали кожу. Ее лицо исказила гримаса такой муки, будто ее самой пытали этим вопросом. И тут меня оглушил плач.

– Она крадет! – истошно завопила она, ее крик разорвал тишину переулка. Прохожий вдалеке обернулся и ускорил шаг. – Она ходит по краю, но этот край – твоя жизнь!

Я рванулся, пытаясь высвободиться. Начал трясти рукой, пытался ударить ее, заглушить этот орущий ужас, но мое тело перестало слушаться меня. Я смотрел на свою руку, на старуху, на свое отражение в ее глазах и везде мне начали видеться тонкие паутинные сеточки из моих снов. Казалось, что я вот-вот распылюсь, превращусь в песок.

– Отстань! Пусти!

– НИКОГДА! – ее крик перешел в визг. – Никогда больше не отвечай ей! Слышишь? Зажми рот, вырви язык, но не дай ей ни цифры! Смотри на меня!

В этот миг она с силой дернула мою руку, притягивая мое лицо к своему. Теперь в ее расширенных зрачках я увидел не свое отражение, а что-то иное: словно мелькнули крошечные, убегающие цифры, как на циферблате сломанных часов. Это было невыносимо. Я не помню, как сделал это – возможно, дернул так, что она потеряла равновесие, возможно, ударил по ее руке ребром ладони. Ее пальцы разжались. Я отпрыгнул назад, спотыкаясь, сердце колотилось, словно пытаясь вырваться из клетки. Рука, где она вцепилась, горела и ныла.